Общество

Зима 1941 – 1942-го. Великая честь быть наследниками таких побед

29 ноября 1941 года Гитлер заявил: “Война на Востоке в основном завершена”. И уже 2 декабря во вторую танковую дивизию вермахта вместо теплого обмундирования завезли парадные мундиры для парада на Красной площади в Москве.

Но в тот же день — 29 ноября 1941 года (буквально за неделю до начала нашего контрнаступления) первый рейхсминистр Третьего рейха Фриц Тодт представил фюреру очень мрачный доклад, в котором без обиняков указал: “В военном и военно-экономическом отношении война уже проиграна, необходимо политическое урегулирование” (И. Шумейко, “Вторая мировая. Перезагрузка”). Вскоре Тодт погиб в странной авиационной катастрофе. Может быть, главный “хозяйственник” Третьего рейха неведомыми путями узнал о планах советского контрнаступления, которое явилось громом среди ясного неба для гитлеровских генералов? Может быть, он испугался, что вместо организации строительства рейхсавтобанов в фатерланде ему скоро придется своими руками строить БАМ? Конечно, нет. Дело в том, что прагматичные немецкие экономисты еще до нападения на СССР подсчитали, что войну можно продолжать только в том случае, если весь вермахт на третьем году войны (считая от сентября 1939- го) будет питаться за счет России.

Для содержания 18 миллионов мобилизованных рейхом мужчин не хватало не только собственно германских продовольственных ресурсов, не только тех ресурсов, которые взимались в виде налогов со стран-участниц созданной Гитлером европейской империи, в том числе и ежегодных гигантских и прилежных поставок Францией по репарациям: 750 тысяч тонн пшеницы, 140 тысяч тонн мяса, 650 миллионов литров молока и 220 миллионов литров вина. Прагматичные немецкие экономисты точно рассчитали, что только с привлечением русских хлебных ресурсов и с ликвидацией “лишнего” населения городов России, Украины и Белоруссии продовольственная проблема и для вермахта, и для рейха будет решена. Предусмотрено было все — вплоть до сохранения колхозов.

В этом плане немецким экономистам 40-х была понятна большая экономическая эффективность коллективных хозяйств в сравнении с фермерскими в традиционно общинной северной стране. Это, кстати, их выгодно отличает от отечественных экономистов 90- х, бездарно разрушивших колхозно-совхозную систему в России, что привело к чудовищной и противоестественной нашей сегодняшней продовольственной зависимости от импорта продовольствия.

Все было подсчитано правильно, кроме одного — того, что в корне отличает историческую традицию и психологию русского человека от “цивилизованного” европейца. Немцы подсчитывали будущие поставки из России по аналогии с теми, что уже имели от “развитых”, “цивилизованных” народов Европы, в которых ни одно предприятие и ни одна ферма ни на один день не прекратили своей работы после смены режима. Потомственный русский дворянин, израненный капитан Красной армии Арсений Тарковский в то самое, тяжкое время войны написал:

Вы нашей земли не считаете раем,

А краем пшеничным, чужим караваем,

Штыком вы отрезали лучшую треть.

Мы намертво знаем, за что умираем,

А вам — за ворованный хлеб умереть!

Конец осени 1941-го стал, несомненно, моментом истины для Тодта — главного человека в Третьем рейхе, отвечавшего за экономическую отдачу захваченных земель. К военным пока больших претензий нет. Ими уже захвачены вся Украина, Белоруссия и половина российского Черноземья. А перспектив хозяйственного освоения — никаких. Урожай — вывезен, скот — угнан, заводы — эвакуированы, заводские корпуса — взорваны, инфраструктура — линии электропередач и водокачки — уничтожена, поезда с грузами для фронта идут под откос. Оказалось, что эти люди совсем не похожи поведением на датчан, французов и прочих чехов, готовых трудиться под любым флагом.

Были, конечно, и у нас коллаборационисты, но их было ничтожно мало. В Калуге, например, по свидетельству Ильи Эренбурга, два русских афериста обещали наладить производство газированной воды (очень актуально для голодного населения оккупированного города), а в Киеве румынский сутенер Безескул стал выпускать газету.

Да и в гитлеровской армии настроение стало меняться. И не только из-за наступления русской зимы. Мы должны помнить и понимать, что война была народной не только с нашей стороны. С нашей стороны эта война была народной и освободительной, а со стороны Третьего рейха — захватнической, но тоже народной, поскольку в уничтожении Советского Союза — России, как государства, усматривали свою миссию не только немцы. Интернациональный состав армии Гитлера — подтверждение этому. И успехам этой армии на восточном фронте аплодировала вся Европа.

Но те солдаты, что с легкостью покорили сначала Польшу, затем Францию и другие страны, видя руины и выжженную землю здесь, в России, невольно задавались вопросом: а что тут, собственно, захватывать, что делить? Нарастающее упорство Красной армии, ставшее непреодолимым в каких-то 30-ти километрах от Москвы (“Последней точкой отступления является Крюково. Дальше отступать некуда” — из приказа Рокоссовского), враждебность и саботаж населения, рост партизанского движения на оккупированных территориях нарастали, невзирая на драконовские меры. (В Белоруссии за одну диверсию на железной дороге оккупанты положили на рельсы 400 жителей ближайшего села, всех — и старых и малых, и пустили паровоз.)

Одним из первых верный диагноз гитлеровским полчищам поставил уже в конце октября 1941-го (в самый разгар операции “Тайфун”!) наш выдающийся полководец Константин Константинович Рокоссовский, командовавший на подступах к столице 16-й армией: “Я воевал с отцами, теперь воюю с сыновьями. Может быть, я не объективен. Люди всегда склонны переоценивать своих сверстников и брюзжать по поводу молодежи. Но отцы были лучшими солдатами… Я думаю, что Гитлер испортил свою армию… Эта армия может одержать много побед. Но она никогда не выиграет войну. Войны выигрывают только настоящие армии, а это не армия. Она очень похожа на настоящую армию. Неопытный глаз может спутать… Множество ее солдат прекрасно стреляют, они храбры. Командиры ее замечательно знают тактику и топографию, и многие из них тоже храбры. Тем не менее, это не армия. Это суррогат армии. В ней отсутствует идея войны. В ней есть страстное желание наживы. Это, я бы сказал, коммерческая армия, а не военная. Они проиграют войну нам. Вопрос во времени. Только”.

Это было сказано московскому журналисту всего через несколько дней после того, как командарму пришлось лично самому, чтобы поднять в атаку людей, подползти к переднему краю, подняться во весь свой немалый рост и на глазах залегшей под вражескими пулями пехоты достать из кармана портсигар и закурить папиросу. И люди увидели своего командарма и встали. Тут уже не было более или менее храбрых. Встали все. И все пошли в атаку и добыли победу.

Когда же в 3 часа утра 5 декабря 1941 года при 30-градусном морозе и метровой толщине снега на изнуренных неудачными атаками и свирепым морозом гитлеровцев обрушилось скрытно подготовленное и внезапно осуществленное контрнаступление — одновременное и на нескольких направлениях одновременно, на фронте от Калинина на севере до Ельца на юге, — они дрогнули и побежали. Эффект внезапности был полным! За три зимних месяца оккупанты были отброшены на 100 — 300 километров от рубежей, достигнутых ими к концу ноября.

Седьмого декабря начальник штаба сухопутных войск вермахта генерал Гальдер записал: “Ужасный день. В ошеломляюще короткие сроки русские поставили на ноги свои разгромленные дивизии. В противоположность этому сила немецких дивизий уменьшилась более чем на половину, боеспособность танковых войск стала и того меньше”. А ведь всего пятью днями раньше — 2 декабря тот же Гальдер писал совершенно противоположное: “Россия достигла предела своих возможностей. Подкреплений у них более нет”.

Только недостаток боеприпасов и техники Красной армии (ведь это были критические месяцы для нашей оборонной промышленности, уже перемещенной в Сибирь и на Урал, но еще не набравшей нужных темпов производства) и драконовские меры, предпринятые Гитлером, издавшим приказ “Ни шагу назад” и безжалостно поснимавшим десятки генералов, остановили полный разгром группы армий “Центр”. В своем гневе Гитлер не пощадил даже таких прославленных и смелых полководцев, как Геппнер и Гудериан, когда они, подобно многим другим генералам, вынуждены были отводить свои войска с занятых рубежей самовольно.

После войны генерал-полковник вермахта Йодль запишет: “Никогда я не восхищался Гитлером так, как зимой 1941-1942 года, когда он один восстановил пошатнувшийся Восточный фронт, когда его воля и решимость передались всем, включая солдат, сражавшихся на передовых позициях. Всякое иное изображение действий Гитлера в этот период противоречит исторической правде”.

Фельдмаршал Кейтель (тот самый, что в ночь на 9 мая 1945 года подписывал Акт о безоговорочной капитуляции) существенно дополняет Йодля: “…Катастрофы удалось избежать только благодаря силе воли, настойчивости и беспощадной твердости Гитлера. Если бы план поэтапного отступления, в том виде, в каком его желала осуществить в своем узколобом эгоизме группа армий “Центр”, не был перечеркнут неумолимым, бескомпромиссным противодействием и железной энергией фюрера, германскую армию в 1941-м неизбежно постигла бы судьба наполеоновской армии 1812 года. Все тяжелое оружие, все танки и все моторизованные средства остались бы на поле боя. Сознавая возникшую таким образом беззащитность, войска лишились бы также и ручного оружия и, имея за своей спиной безжалостного преследователя, побежали бы”. Без ложной скромности скажем, что под Москвой прославили себя наши земляки-сибиряки и дальневосточники. Общее чувство от появления в решительный час битвы за Москву на фронте наших земляков точно выразил Константин Рокоссовский: “Прибытие сибирской стрелковой дивизии привело нас в счастливое состояние”.

В лютую зимнюю стужу в деревне Петрищево немцы казнили 18-летнюю Зою Космодемьянскую. Ее последние слова на эшафоте: “Вы не сможете повесить все сто девяносто миллионов жителей нашей страны”. Так думала вся Россия.

Московская битва стала первым крупным поражением вермахта за все время с 1 сентября 1939-го. Миф о непобедимости гитлеровской армии был развеян. Она вернула советскому народу веру в мощь Красной армии.

Мы принадлежим к тем немногим народам, которые имеют право сказать: мы никогда не будем рабами. Само наше существование, как самодостаточной цивилизации в суровых северных широтах, есть вызов и постоянный раздражитель цивилизации сугубо европейской. Да, в нашем суровом климате не много комфорта. Но у нас, как и у наших предков, есть святые заветы, и они в нашей крови — лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Велика честь быть наследниками таких побед, как победа в битве за Москву. Но не меньше груз ответственности за то, чтобы быть их достойными.

Юрий Алябьев Общество 22 Дек 2020 года 122 Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *