“Жизнь прожить – не поле перейти”
Иван Григорьевич Демко — один из редакторов газеты “Кузнецкий рабочий”, ещё в то время, когда она носила название “Большевистская сталь”. Он родился в 1900 году в Белоруссии в семье деревенского портного. Работал подпаском, пастухом, а потом помогал отцу в портновском деле. Учился в церковно-приходской школе и учительской семинарии. В 1921 году в составе делегации военных был командирован в Монголию — для оказания монгольским революционерам помощи в борьбе с китайскими и японскими завоевателями. После возвращения в Россию работал в советских и партийных органах. Окончил Сибирский металлургический институт, трудился на КМК. С 1938-го по 1939 год возглавлял сталинскую городскую газету “Большевистская сталь”, в начале 1940-х уехал в Германию в служебную командировку и в июне 1941 года через страны Европы и Турцию был вывезен на Родину. До самой пенсии работал на КМК. Ушёл из жизни в 1981 году.
Это краткая биография Ивана Григорьевича Демко. Но после себя он оставил воспоминания о своей жизни. Подготовкой автобиографической повести к печати занялся сын Ивана Григорьевича — новокузнечанин, инженер-металлург Александр Иванович Демко. С согласия Александра Ивановича мы публикуем отдельные отрывки из книги “Жизнь прожить — не поле перейти”.
Детство
Вскоре наша семья стала получать от дяди Макса (дядя Ивана Григорьевича по отцу. — Ред.) письмо за письмом, при этом последнее письмо было напечатано на пишущей машинке, а в другом конверте была фотография дяди Макса за пишущей (печатающей) машинкой.
Так как в деревне все письма из городов читаются обычно открыто вслух в присутствии многих любопытных соседей, то авторитет нашей семьи в деревне и уважение к нам ещё более возросли. Я лично, безусловно, очень гордился своим знаменитым дядей Максом, он стал моим кумиром.
После отъезда дяди Макса в деревне Поташне стало только три полуграмотных человека: Роман Тодоров, отец мой и cват наш — дед Прокоп Болотник. В декабре 1911 года было получено очередное письмо из Борисова. Отца моего дома не было, и поэтому пришлось обратиться к свату. Дед Прокоп только что пришёл из бани, он с важностью поставил перед собой керосиновую лампу, поднял и отодвинул письмо за лампу на расстояние вытянутой руки и начал медленно, чуть ли не по складам, читать: “Город Борисов, 1911 год…” Я сразу же остановил чтение, спросил, что означает в письмах дяди Макса это число “1911”? Дед Прокоп торжественно, в присутствии всей своей многочисленной семьи и бабушки Веры, ответил: “Это значит, что от рождения от непорочной девы Марии Господа нашего Иисуса Христа прошло 1911 лет, а со дня скорого Нового года 1 января наступит 1912 год”.
С этого и началось моё просвещение, я быстро научился считать время, разобрался в месяцах и днях недели, но всё это по памяти, так как читать, писать и считать ещё не умел, очень скучал по школе и жалел, что отец настоял на своём, не послушался ни советов дяди Макса, ни слёзных просьб моей милой мамы и не отпустил в зиму 1911 — 1912 годов меня учиться в церковно-приходской школе в Свядской слободе, мотивируя тем, что шить можно учиться и неграмотному, что через год ожидается открытие в соседней, более близкой к Поташне (на расстоянии одной версты) деревне Свядице земского начального народного училища, и тогда, мол, можно будет детям ежедневно ходить учиться, жить и питаться дома, в семье, что будет удобнее и дешевле, чем таскать каждую неделю в Свядскую слободу (на расстоянии пяти вёрст от Поташни) ведро картошки, чистую одежду и вообще иметь лишние хлопоты с содержанием ученика в далёкой слободе.
Продолжая зимой учиться шить с отцом на дому заказчиков, а летом пастушить и батрачить подённо, я проявлял необычный ненасытный интерес скорее узнать, что написано на спичечных коробках, на осьмушке табака-махорки и в попавшихся под руку детских книжках со сказками, на вывеске лавки Гирши в Свядской слободе и вообще на всякой завалящей бумажке с цифрами и буквами.
В каждую свободную от шитья минуту я просил и заставлял отца прочесть мне, что написано или напечатано, прочесть какую-нибудь интересную сказку. Отец злился, говорил, что ему некогда пустяками заниматься, но иногда что-нибудь читал для меня, а я внимательно слушал.
Однажды отец читал мне какую-то сказку про чёрта, волка, лисицу и журавля. Самым фантастически интересным, особенно поразившим меня и вызвавшим у меня ещё более болезненный интерес к напечатанному в книжках со сказками было то, что, по словам отца, чёрт сел запросто на помело (род веника из основных цветов, насаженного на длинное цевьё и применявшегося для выгребания горячих углей из золы из протопленной русской печи перед посадкой в неё на горячий под хлебных караваев) и полетел на небо, летал сколько хотел и куда хотел и потом прилетел и плавно опустился, вместе с помелом, в печную трубу… А я как-то тоже хотел летать, сделал два обычных берёзовых веника, взял в каждую руку по венику, залез на крышу нашего хлева, начал махать и хлопать вениками, как наш петух крыльями, и прыгнул, но почему-то не полетел, а чуть-чуть разбился. Потом отец с самым серьёзным выражением лица читал о том, что волк, обидевшись за что-то на хитрую лисицу, стал от злости пожирать с хрустом в зубах и глотать толстые пеньковые верёвки, поленья берёзовых дров и сосновые брёвна, пока всё не съел…
Когда через год я научился читать, то с большим разочарованием, после тщательных поисков в той именно книжке, которую читал мне отец, я ничего не вычитал про чёрта, который свободно летал, сидя на помеле, по небу, и про сердитого волка, который с хрустом зубов пожирал и глотал толстые пеньковые верёвки, берёзовые дрова и сосновые брёвна…
“Большевистская сталь”
Вдруг 8 июля 1938 года стало известно, что я назначен начальником ОТК КМК, так как бывший начальник ОТК Зараменский был арестован. Только начал осваиваться и входить в роль начальника ОТК всего огромного Кузнецкого металлургического комбината, как 14 июля 1938 года горкомом ВКП(б) я был утверждён, без моего ведома и согласия, редактором городской газеты “Большевистская сталь”, так как бывший редактор тоже был арестован. Спор обо мне между директором КМК и горкомом партии длился семь дней. Наконец директору пришлось уступить.
Поработав начальником ОТК КМК ровно две недели, 21 июля 1938 года я сел за стол редактора газеты “Большевистская сталь”, и на другой день 22 июля 1938 года вышел в свет очередной номер газеты за скромной подписью “и. о. редактора И.Г. Демко”. Через две недели первый секретарь горкома ВКБ(б) А.И. Аксёнов позвонил мне, чтобы я перестал скромничать и подписывал газету без “и. о.”, так как горком утвердил меня сразу редактором, а не исполняющим обязанности редактора.
В течение двух недель я подписывал газету как “и. о.”, во-первых, из скромности, и, во-вторых, я на самом деле не был уверен, что справлюсь с такой новой, остро политически ответственной работой. Конечно, было бы неправдой сказать, что при переговорах в горкоме я не интересовался оплатой. В Центральной лаборатории я зарабатывал около 1100 рублей, в качестве начальника ОТК я получал бы около 1300 — 1500 рублей с премиями, а в качестве редактора я должен был получать оклад в 600 рублей. В горкоме секретари сказали, что я имею право заработать до 200 рублей передовыми статьями, если буду писать их сам. Жены у меня в это время не было, и журить меня из-за денег, к сожалению, было некому.
Когда вскоре я написал первую передовую статью, и она была напечатана и одобрена по телефону обоими секретарями горкома, я почувствовал, что как будто бы редакторская работа и была той стихией, к которой я стремился. Короче говоря, если бы, скажем, сразу после окончания коммуниверситета 13 лет тому назад я был назначен на редакторскую работу, то так бы и остался на всю жизнь. Однако никакими самовнушениями и самоуверениями я не мог заглушить душевную тоску по живой инженерной работе на заводе.
Я много работал и за 9 месяцев редакторской деятельности написал и напечатал 96 передовых статей на разные политически-злободневные темы…
“Не иначе как
началась война”
С 1 февраля 1940 года, когда я остался один за начальника Центральной лаборатории (Никулинский был вызван в Москву с отчётом) и только что утром приступил к делам, вдруг по телефону меня срочно вызвали в заводоуправление, вручили правительственную телеграмму из Наркомчермета, деньги и предложили в этот же день выехать в Москву для направления в длительную командировку за границу. Простившись с молодой женой и дочерью, я в тот же день выехал в Москву. Со мной вместе таким же образом выехал начальник среднесортного цеха М.И. Серов.
…21 февраля 1940 года комендант Наркомвнешторга разбудил нас (меня и Серова) в 5 часов утра, вручил заграничные паспорта с визой в Германию и отвёз на машине ранним утром на Внуковский аэровокзал. Когда машина подошла к вокзалу, нас встретил человек, который бесцеремонно взял наши чемоданчики и куда-то их унёс. Мы зашли в зал с пустыми руками. Через некоторое время другой человек в полувоенной форменной одежде принёс наши чемоданчики и попросил их открыть. Мы открыли, он посмотрел на содержимое, сказал закрыть их снова и объявил, что вот мы прошли таможенный осмотр, находимся теперь уже за границей, можем взять свои чемоданчики и в ожидании отлёта в Германию израсходовать остатки советских денег в буфете.
Мы купили по бутылке шампанского на все имевшиеся у нас советские деньги, конфет на дорогу, и вскоре нас пригласили в машину уже с другой стороны вокзала. Всего уселось в машину около 15 — 20 человек. Ехали наши русские люди в Германию, Англию, Бельгию, Голландию. Через минуту пути, не более, нас пригласили выходить и садиться в серебристокрылый самолёт. В 10 часов утра мы улетели. В час дня приземлились в Кёнигсберге. Ночевали в гостинице “Пале-Рояль”. В 8 часов утра вылетели в Берлин, в 10 часов утра мы приземлились на Темпельгофском аэродроме и в 11 часов были уже на приёме у одного из двух заместителей торгпреда СССР в Германии. Это было 22 февраля 1940 года.
В торгпредстве нам показали, какой залом делать на шляпе, как надо застёгивать пуговицы на пиджаке, как надо и как не надо ходить по улицам немецких городов, ходить всегда в чистых, до блеска ботинках, при галстуке, каждый день бриться, в гостиницах и поездах ночью спать только в пижамах, ездить в вагонах только 1го класса. В общем, очень быстро мы “окультурились” и через 2 — 3 дня выехали на заводы Рурской области принимать металл…
По истечении трёх месяцев торгпред тов. Бабарин побеседовал с каждым из нас и сообщил, что мы задерживаемся в Германии ещё на три месяца, потом ещё на три. Через три месяца каждый из нас вполне осваивался и ориентировался в обстановке. Работы было много. И хотя приходилось жить и работать в условиях почти ежедневных бомбардировок английской авиацией Рурского промышленного района, большинство приёмщиков оставалось.
28 октября 1940 года я был отозван в Берлин на новую работу в само торгпредство в качестве старшего инспектора подотдела “Промсырьёимпорт”. Теперь уже лично я не ездил, за редкими исключениями, на заводы принимать металл, а руководил приёмкой через подчинённых мне приёмщиков по всем заводам Германии, Австрии, Чехословакии, Венгрии, Польши, Бельгии, на которых немецкие фирмы размещали многочисленные наши заказы.
Вскоре меня вызвал к себе приехавший из Москвы первый заместитель Наркомвнешторга тов. Крутиков и предложил мне остаться на постоянную работу в Берлинском торгпредстве СССР. Я почти что дал согласие. Вдруг в конце ноября 1940 года дежурный по торгпредству позвонил мне на пятый этаж (старый Берлин был весь пятиэтажный) и позвал вниз встречать свою семью — жену и дочь. Это означало, что меня окончательно закрепили за Наркомвнешторгом в Берлинском торгпредстве Советского Союза. Ну что ж! Рад стараться!
Засучив рукава, я начал работать с ещё большим подъёмом, чем прежде. При Берлинском университете имени Гумбольдта торгпредство организовало для своих сотрудников курсы по изучению немецкого языка, которые я регулярно посещал, и за успехи в учёбе мне была повышена на 15% зарплата. Учились мы на курсах по утрам за час до начала занятий в торгпредстве. Как-то утром в мае 1941 года к нам в аудиторию зашёл ректор университета, извинился и сообщил, что больше занятий у нас не будет, так как наш преподаватель должен поехать в отпуск, а других преподавателей в университете нет.
Вскоре после этого первый заместитель торгпреда тов. Зорин вызвал меня к себе и предложил отправить мою семью — жену в положении и дочь — в Москву, якобы на некоторое время. Жена и дочь 13 мая 1941 года уехали из Берлина и действительно жили в Москве, в той самой гостинице “Новая Москва”, в которой я и Серов жили ещё в феврале 1940 года до отлёта в Германию.
Я работал обычным порядком в торгпредстве в Берлине и имел регулярную переписку с женой, жившей в Москве, в полной уверенности, что жена и дочь скоро вернутся ко мне в Берлин…
Утром 22 июня 1941 года в дверь раздался осторожный стук, я проснулся и открыл. В комнату вошли два старика-немца с рабочими руками и небрежно повязанными галстуками. Увидев такого немца на улице, даже не подумаешь, что это работник гестапо. Один из них вежливо попросил предъявить мой паспорт. Я предъявил. Когда он начал что-то записывать в книгу, второй, тоже вежливо, предложил мне сходить в туалет, побриться, умыться, почистить ботинки и одеться побыстрее. Будучи в пижаме, я набросил на себя пиджак, в кармане которого был маленький блокнот, в котором мною тщательно с первого же дня приезда в Германию были записаны даты и названия какого-либо немецкого города. Больше ничего не писалось. Я завёл эту запись в надежде, что когда вернусь в СССР, то напишу подробное воспоминание о пребывании в фашистской Германии, и эти записи городов и дат ночёвок в них помогут мне легко всё вспомнить. Конечно, я понял, что дело неладно, что меня разбудили агенты не обычной немецкой полиции, а гестапо, но ко мне пришло такое невозмутимое спокойствие, что прежде всего в туалете спокойно изорвал упомянутый выше блокнот (между прочим, напрасно), смыл кусочки в унитаз, затем согрел на газовой плитке воду, побрился, умылся, вычистил до блеска в коридоре ботинки, оделся и спросил немцев, что я могу взять с собой.
У меня были заготовлены с вечера продукты на обед. Когда агенты увидели их и стали качать головами, то я сказал, что мясо пропадёт. Тогда один из них охнул и положил кусок мяса во внутренний карман своего пиджака. Мне сказали, что я могу взять один костюм на себе, две пары белья, две верхних рубашки, бритвенные принадлежности, плед, два небольших чемодана и зонтик, а всё остальное (второй костюм, велосипед, бельё и посуда) осталось.
Немцы сказали, что я должен спуститься вниз в зал, а сами закрыли комнату, взяли с собой ключ и пошли будить других наших людей. Внизу в зале уже было много нашего советского народа с чемоданчиками, как и я. Примерно до 8 часов утра сверху вниз приходили наши люди, некоторые с детьми. Женщины были возбуждённые возмущённые, некоторые непричёсанные, с растрёпанными волосами, мужчины же были все спокойные, серьёзные. Мы все чувствовали, что не иначе, как началась война…
От редакции. Книга “Жизнь прожить — не поле перейти” издана самым маленьким тиражом на личные средства Александра Ивановича Демко. Презентация запланирована на 17 февраля. Следите за анонсами!
