Сны, которые не забываются
Есть такая “избитая” фраза: “Все мы родом из детства” (кстати, автор этих слов — Антуан де Сент-Экзюпери). Но точнее, пожалуй, не скажешь. В детстве, таком тёплом и безмятежном, больше всего прикипаешь душой к местам, которые уже не забываются.
В конце 1970-х (мне было года четыре) мои родители купили старый, построенный в 1950-е годы, дом в таёжном посёлке Тутуяс. Кто им посоветовал туда поехать, по чьей “протекции” они нашли эту “усадьбу”, не знаю, да и спросить уже не у кого. Помню только, что мы поехали на своём стареньком “Москвиче-401” по имени “Кузя” (потом его сменил “Москвич412”, который нарекли “Мося”) куда-то далеко, ночевали в палатке на поляне, потом смотрели какой-то дом… И всё. Очень скоро мы стали каждое лето проводить на своей даче.
Прежние хозяева оставили нам практически всю обстановку — скрипучие кухонные шкафы и буфеты с резными дверцами, тумбочки и этажерки, самодельные железные кровати с жёсткими скрипучими сетками, солидные деревянные кресла, шаткие табуретки-“прищемилки” (если дети садились на них, то неплотно сбитые дощечки могли защемить кожу под коленками), фанерные чемоданы… Подозреваю, всё это было очень старое, но во вполне рабочем состоянии. Участок, на котором стоял дом, был огромным — гектар! — и мы исследовали все его уголки: там большой муравейник, лучше не соваться, тут однажды видели ужа, а здесь в густой траве прячется опасная ложбинка, надо смотреть под ноги. Потом отец построил баню и летнюю кухню. Ещё через несколько лет затеял ремонт дома.
За усадьбой протекал ручей Кийзак (по крайней мере, мы его так называли) и вода в нём была ледяная! К нему от дома вела калитка. Её ни в коем случае нельзя забывать закрывать на крючок, а то в огород зайдут коровы, которые этим путём, вдоль ручья, возвращались домой с выпаса. И по утрам мы умывались на берегу, отмахиваясь от комаров и ёжась в тени высокой горы, поросшей лесом, — она возвышалась как раз за ручьём. Склон местами был очень крутой, почти отвесный, но там часто ходили люди — до сих пор не пойму, что они хотели найти: ни грибов, ни ягод там не росло. А мой отец однажды ехал с этого склона на “пятой точке”, встретив, совершенно неожиданно, медвежонка! Вот же сверху видно крышу нашей бани, до дома рукой подать — только мелкий ручей перейти, и надо же — медведи…
Каждое лето к нам с Урала приезжала бабушка — сидеть с нами, внуками, на даче, и сразу после окончания учебного года мы собирались в Тутуяс. Пока родители паковали подушки и одеяла, запасали продукты, мы с сестрой покупали тетрадки и альбомы для рисования, карандаши и краски, скакалки и мячики — готовились себя развлекать. Ждали отъезда с нетерпением. Помню, я устроила грандиозный рёв, когда перемещение на дачу пришлось отложить на пару дней в силу обстоятельств — у папы изменился график рабочих смен.
Чтобы доехать в Тутуяс, надо перебраться через Томь — на пароме. Уже могу ошибиться, но, кажется, переправа легковой машины в те годы стоила один рубль. С пассажиров машины плату не брали. Дальше надо ехать по лесной гравийке, местами с непроходимыми лужами-морями, разливавшимися в дождливые дни. От парома до нашего дома расстояние было ровно 11 километров. Но случалось и так: въезжаем на пригорок у переправы, и родители ахают — парома нет. Унесло по течению после сильных дождей. И припаромки (деревянные конструкции, по которым машины и люди перебирались с берега на паром) в высокой воде даже не видны. В основательный “завоз”, на всё лето, отец, конечно, предварительно справлялся у знакомых, ходит ли паром: не тащить же на себе весь скарб! А позже, когда бабушка заболела и перестала приезжать на лето, и мы с родителями выбирались на дачу на неделю-две или на выходные, папа оставлял машину у знакомых в посёлке Бородино рядом с неработающей паромной переправой, и мы топали с рюкзаками к длинным лодкам-моторкам. Лодочники, жившие в шорской деревне Усть-Мрасс на другом берегу Томи выше по течению, тут же организовывали водный “шаттл” и перевозили народ на другой берег то ли за тридцать, то ли за пятьдесят копеек “с носа”. Потом паром ловили и возвращали назад.
Бывало, что вода, наоборот, падала из-за засухи, и тогда эта посудина с большим винтом не могла подойти к припаромкам. С них перекидывали доски, пассажиры пешком перебирались на борт. Конечно, о переправе автомобилей не было и речи. Так что до дачи опять надо было идти “на своих двоих”. Какое-то время пускали автобус, но это было давно и недолго.
Однажды дожди так же лили несколько дней, переправа прекратила функционировать, и мы со знакомыми поехали в город, но в обратную сторону — через перевал, через “Распад”. Это была технологическая дорога, по которой курсировали БелАЗы, и колея была глубокая, залитая водой и жидкой грязью. Как ни странно, мы на небольшом микроавтобусе ни разу не сели в колее “брюхом”, да ещё вытащили пару забуксовавших машин. Там, на горной дороге, которую обступила тайга, было невероятно красиво, только оставаться больше 15-ти минут на воздухе невозможно — пауты налетали тучей и буквально заедали. В Новокузнецк мы тогда добирались намного дольше обычного, через Междуреченск.
Сама деревня Тутуяс была частью системы Сиблага, здесь был лагерный пункт, а напротив нашего дома когда-то располагался барак — видимо, в нём размещалась контора и лазарет. К моменту, когда мы купили дачу, на месте барака уже не было ни одной трухлявой доски, только ямы под фундамент остались. Но иногда мы находили тут стеклянные пузырьки из-под лекарств да резиновые крышки-пробки. Постепенно место бывших бараков зарастало травой.
О том, что в этой местности были лагеря, в том числе для спецпереселенцев, шушукались между собой взрослые. В нескольких километрах от Тутуяса был Аксас, где также было лагерное отделение. И там жили люди, мы как-то ездили с папой на машине “на разведку”, туда даже ходил автобус, но потом Аксас опустел.
Когда-то в Тутуясе была школа, почта, клуб, магазины — продуктовый и промтоварный, амбулатория, пожарная часть… Школа закрылась, как и почта, два магазина объединили в один (промтоварный, кажется, сгорел). Туда каждую неделю привозили свежий хлеб, и задолго до открытия в этот день жители собирались у дверей, занимали очередь, набивались внутрь, когда продавщица, тётя Нина, открывала двери. В магазине всегда пахло деревом, хлебом и чем-то сладким. Когда машина не приходила из-за простоев парома, наступало “бесхлебное” время. Бабушка пекла нам лепёшки, блины, оладьи, и мы ждали родителей — в пятницу приедут и привезут продукты. Они привозили свежий хлеб, мясо, сладости, иногда арбуз. А молоко мы брали у соседей, его было вдоволь, для отца в подполе всегда стояла банка густой простокваши — он её любил. А соседи, державшие корову, получали право заготавливать для неё на зиму сено на нашем огромном участке. У них, впрочем, он был не меньше. И в заготовительную кампанию отец помогал им косить траву, ворошить, собирать в стога.
Наш дом стоял на отшибе, на горе, далеко от основной дороги, вдоль которой расположились жилые дома: чтобы добраться до дачи, надо проехать почти весь посёлок, минут 10 — 15 на машине или добрый час пешком, да ещё подняться в горку. Телевизора у нас не было — отец пытался настроить, но, видимо, из-за гористого рельефа сигнал не “ловился”. Зато мы слушали радио — оно работало всегда, запоем читали книги, играли в разные игры. Нынешние дети, наверное, не поймут, как можно проводить лето без телевизора и смартфона, с одними книжками. А было лето, когда сидели без света: в посёлке меняли электрические столбы и провода. Жили при керосинке, со свечками, еду готовили на печи.
За оградой участка, где стояла наша небогатая избушка с летней кухней, крохотной баней и гамаком, натянутым между двумя могучими тополями во дворе, начиналась тайга. Нет, сначала тянулись покосы, огороженные колючей проволокой. Потом ограда заканчивалась, и лесную дорогу обступал лес. Сколько раз мы ходили туда с родителями и бабушкой и возвращались с корзинами, полными лесной малины и чёрной смородины! Вкус лесной ягоды ни с какой садовой не сравнится. Да и не было у нас в огороде малины — зачем, если рядом лес?
А ещё близко-близко стояли два длинных сосновых бора. Сосны здесь когда-то давно высаживали ученики тутуясской школы, так что и нашу гору называли Школьной. И в эти сосняки мы ходили за маслятами, соревнуясь с соседями, кто раньше встанет. У всех были свои заветные места, где можно было найти грибы. Однажды мы с сестрой собрались за маслятами, но нас опередили: по бору уже ходили грибники. Сестра расстроилась — “всё уже собрали!” — и вернулась домой. А я потихоньку пошла по сосняку. Люди оказались незнакомыми, пришлыми и грибных мест, конечно, не знали. Шли наугад, толком не занимаясь поисками, а я — на небольшом расстоянии за ними, но по своим “меткам”, срезая грибы один за другим. И уже пройдя оба бора (мои соперники по грибной охоте, ничего не собрав, ушли далеко вперёд), обнаружила на полянке, где раньше маслят не находила ни разу, целое семейство! Не спеша собрала и притащила домой целую корзинку. Маслята “сопливые”, и чистить их пришлось всей семьёй.
Купаться мы ходили на речку Тутуяску — до неё было минут десять ходу. Совершенно неглубокая, она, как и Томь, после дождей становилась полноводной и могла подмыть высокий берег. В этой речке я училась плавать. За рекой тоже стояли дома, и попасть на ту сторону можно было по подвесному мосту или по отмели-перекату. По мосту ходить было страшновато, он сильно качался, но местные мальчишки умудрялись по нему даже бегать — ужас! Со временем мост пришёл в полную негодность, доски из него стали выпадать, и народ больше ходил по перекату, где было довольно сильное течение, но небольшая глубина — до колена не доставало.
Однажды родители задумали невероятное — встречать в Тутуясе Новый год! Через Томь была ледовая переправа, дорогу до деревни чистили, так что добраться туда было не сложно. А вот протопить дом, чтобы в нём можно было переночевать и не замерзнуть, — это проблема. Скорее всего, была договорённость с соседями, постоянно жившими в Тутуясе, что мы сможем остаться на ночь у них, если дом не прогреется. Вот только дойти до него оказалось сложно: снега — по макушку. Взяли у соседей широкие охотничьи лыжи и добрались. Даже ёлку нарядили. И натопить удалось до вполне приличной температуры.
Уже не помню, кто это придумал, но мы, дети, нашли себе развлечение — стали кататься с крыши. Залезали по приставленной лестнице на веранду, оттуда — на самый верх, на конёк… И вниз, в сугроб! Когда отец такое увидел, только крякнул. Но запрещать не стал. Теперь, спустя много лет, я понимаю, что бояться было особо нечего: он точно знал, что в сугробе, в который мы с хохотом и визгом падали, съехав с крыши, нет ни стекла, ни камней. Только белый-белый снег — такой, что слепит глаза!
А ещё там очень красиво! Простор и чистейший воздух. Гора, на вершине которой висит клочьями туман, за ней лог — и снова гора. Солнце, которое заходит за противоположный склон и просвечивает через бор ровными полосами. Целые поля ромашек. Эти картины из детства трудно забыть. Иногда до меня доходят вести о Тутуясе. О проблемах с переправой, о том, что нет больше в посёлке ни работы, ни магазина, ни медпункта. Случается, кто-то из знакомых добирается туда и с восторгом рассказывает в соцсетях о том, что увидел. В последний раз я была в моей любимой деревне со смешным шорским названием в прошлом веке. Но Тутуяс всегда со мной, мне кажется, я могу пройти весь посёлок с закрытыми глазами, знаю там каждый поворот, каждый переулок, каждую сосну на нашей горе. И иногда мне снится наша старая дача с рукомойником, как в “Мойдодыре”, и гамаком. Это грустные, но хорошие сны, которые не забываются наутро.
