Чудинки человеческие (по рассказам Василия Макаровича Шукшина)

Василий Макарович Шукшин интересен прежде всего тем, что он — целое явление культуры: режиссёр, сценарист, актёр, писатель. Во-вторых, он в нашей культуре, без сомнения, чрезвычайный и полномочный представитель деревни. Сам выходец из неё, он её знает и любит абсолютно. Как писатель он талантлив и самобытен. Отсюда отношение к нему и при жизни, и по сей день: критиков и коллег — внимательно-придирчивое, чуточку завистливое, чуточку снисходительное. Между тем от чтения большинства его рассказов трудно оторваться. Секрет этого как будто бы прост, к тому же им самим и выражен в заметке “Как я понимаю рассказ”. “Рассказ должен увлекать читателя, рождать в душе его радостное чувство устремления вослед жизни или вместе с жизнью, как хотите… нет и писателя без искренней тревожной думы о человеке… человеческие дела должны быть в центре внимания рассказа. Кроме того, дела человеческие за столом не выдумаешь… Дела же человеческие, когда они не выдуманы, вечно в движении, в неуловимом вечном обновлении. И, стало быть, тот рассказ хорош, который чудом сохранил это движение, не умертвил жизни, а как бы “пересадил” её, не повредив, в наше читательское сознание”. Именно это неотступление от жизни, подкреплённое настоящим талантом и любовью к людям, о которых он пишет, и создали феномен Шукшина — автора рассказов. Они, без всякого преувеличения, настоящая энциклопедия не сугубо деревенских только, а вообще человеческих характеров, быта, нравов, сущностей — бытия и сознания. Конечно, с преобладанием родного, близкого, деревенского. Он никого не превозносит, не уничижает. Он твёрдо и честно знает, о чём и о ком говорит.
Отбор рассказов для разговора, конечно, личное дело каждого пишущего о Шукшине. Но уж так изначально повелось, что самое большое внимание привлекает в его героях то особенное, индивидуальное, та чудинка человеческая, о значении которой говорилось уже у Шолохова в “Поднятой целине”. “Без неё человек голый и скучный, как вот это вот вишнёвое кнутовище”, — говорил Иван Аржанов Давыдову.
В одноимённом рассказе Стёпка, молодой деревенский парень, бежал из лагеря, с лесоповала, когда ему, приговорённому к пяти годам за драку, оставалось три месяца до освобождения. И, скорее всего, знал заранее, что его вернут и добавят срок, потому что на вопрос одного из соседей во время возникшего праздника: “А бегут?” — отвечает: “Мало. Смысла нет”. Всем говорил, что досрочно освободился за хорошую работу, и только участковому милиционеру, пришедшему его возвращать, признался: “Ничего. Я теперь подкрепился. Теперь можно сидеть. А то меня сны замучили — каждую ночь деревня снится. Хорошо у нас весной, верно?”
Совершенно великолепна и значительна та атмосфера или, лучше, аура, что сопровождает действие. Ранняя весна в деревне, пробуждение природы, звуки, запахи, работа людей. Конечно, все искренне и душевно рады возвращению Стёпки: отец, мать, сестра, односельчане, собравшиеся, как на праздник, да он праздник и есть. Но автор из всех выделил глухонемую сестру Стёпки. Её роль в рассказе так сопоставима с героем. Рассказ Шукшин начинает так: “И пришла весна — добрая и бестолковая, как недозрелая девка”. Это и есть начало того художественного подтекста, который и довершает смысл рассказа. Сестре 23 года, но она глухонемая и добрая, доверчивая… отец о ней скажет: “Любит всех, как дура”. Брата она любит до самозабвения. Всё, с ним происходящее, она чувствует всем сердцем своим. Она готова с милиционером в схватку вступить, чтобы только не отдать брата. Интересно, что автор Стёпку не “выворачивает наизнанку”, он очень сдержан в словах и эмоциях. Но они ведь родные брат и сестра. Если она “любит всех, как дура”, то и ему милиционер говорит: “Прости меня, но я таких дураков ещё не встречал”. Это мнение закона и вообще “нормального человека”. А если по Шукшину, то любить родных, близких, вообще людей, “всех”, — едва ли это дурость.
Герою опять же одноимённого рассказа сельскому пастуху Косте Валикову односельчане дали прозвище Алёша Бесконвойный. Алёша, как и Ваня, в деревне распространённое имя, и выражение некоторой чудаковатости. А вот Бесконвойный — это уже выражение чрезвычайной особенности. В советское время в нашей стране все были в строю — от октябрят-пионеров до членов партии, все в строгом подчинении, а тут один… Ничего особенного, просто он по субботам не работал, а весь день топил баню, а вечером парился. Даже жена отступилась от намерения призвать его к порядку, не говоря о правлении колхоза. Алёша прошёл войну, имеет пятерых детей, очень хорошо и старательно работает. Зимой на ферме топит печи и даёт тепло, принимает даже новорождённых телят, но не в субботу. Это не просто банный день и не просто продуманный ритуал, а день исповеди, смотра души, осмысления жизни и своего места в ней. Автор очень тщательно, с замечательным знанием дела описывает процесс подготовки бани, откровенно любуясь героем, попутно выражая его жизненную философию. Алёша абсолютно убеждён, что каждый человек имеет право на свою непохожесть на других. “Вот вы там хотите, чтобы все люди жили одинаково… Да два полена и то сгорают неодинаково, а вы хотите, чтобы люди прожили одинаково!” Именно в субботу, в бане, он любит размышлять о жизни, вспоминать… Войну вспоминать он не любил, хотя воевал исправно, смело. Вообще не любил думать о плохом, а больше о хорошем. Вспоминал, например, свою первую в жизни женщину. Случайную, когда ехал с войны домой. Обобрала она его. Но не об этом помнил Алёша, а о том, какая она была ласковая, нежная, доверчивая, как ему казалось. Он так и помнил, и любил её тайно, никому об этом не рассказав. “Последнее время Алёша стал замечать, что он вполне осознанно любит. Любит степь за селом, зарю, летний день… людей трудно любить, но вот детей и степь, например, он любит всё больше и больше”. В этой чистой, тёплой, так тщательно подготовленной раскалённой бане наступал праздник души и тела. “И пошла тут жизнь — вполне конкретная, но и вполне тоже необъяснимая — до краёв дорогая и родная… вселилась в душу некая цельность, крупность, ясность — жизнь стала понятней. То есть она была рядом, за окошком бани, но Алёша стал недосягаемым для неё, для её суетни и злости, он стал большой и снисходительный… и точно плывёт он по речке — плавной и тёплой, плывёт как-то странно и хорошо — сидя. И струи тёплые прямо где-то у сердца… он не слышал своего тела, мир вокруг покачивался согласно сердцу”. Вот такой праздник жизни среди труда и забот.
Характерной особенностью стилевой манеры Василия Макаровича Шукшина является то, что он предпочитает главное в своих героях раскрывать не через авторскую характеристику, а через их действия, поступки. Как ещё Максим Горький рекомендовал “без подсказки со стороны автора”.
Герой рассказа “Мастер” — “некий Сёмка Рысь” из села Чабровка, сельский столяр. Внешне — “длинный, худой, носатый — совсем не богатырь на вид”. Но “когда он, поигрывая топориком, весело лается с бригадиром, тогда-то видна вся устрашающая сила и мощь Сёмки. Она — в руках. Руки у Сёмки не комкастые, не бугристые, они — ровные от плеча до лапы, словно литые. Красивые руки. Топорик в них — игрушечный”. Они ещё и золотые. Сёмка такой великолепный мастер, что на его изделия приезжают смотреть из области. Ему частенько говорят: “У тебя же золотые руки! Ты бы мог знаешь как жить! Ты бы как сыр в масле катался, если бы не пил-то”. — “А я не хочу как сыр в масле. Склизко”, — отвечает Сёмка. Отношение к людям у него даже чуть свысока, снисходительное, потому что в глубине души он знает и ценит свой талант. У Сёмки ещё чувство прекрасного. Один писатель его на полтора года нанимал в своей городской квартире кабинет изладить под деревенскую избу XVI века. Сёмка книгами по истории и искусству увлёкся и пить бросил. Он ещё с детства знал церковку на подходе к деревушке Талица, где теперь осталось восемь дворов. Заброшена церковка была давно, н поражала своей лёгкостью, красотой и гармонией с окружающим. “И стоит в зелени белая красавица — столько лет стоит! — молчит… Полоскали её дожди, заносили снега… Но вот стоит. Кому на радость?”
Очень редко Шукшин применяет свой голос для выражения состояния души персонажа. В этом рассказе он использует несобственно прямую речь, позволяющую слить голос автора и голос героя. Тем самым он подчёркивает единство их миропонимания. “О чём думал тот неведомый мастер, оставляя после себя эту светлую каменную сказку?.. Как песню спел человек, и спел хорошо… Так просила душа. Милый, дорогой человек!.. Не знаешь, что и сказать тебе туда — в твою чёрную жуткую тьму небытия — не услышишь. Да и что тут скажешь?” Сёмка, как человек, поражённый тайной красотой церкви, всмотрелся внимательно в постройку её снаружи и изнутри и, как мастер, понял и оценил, как она достигнута. Пришло решение отреставрировать её. За разрешением и помощью пошёл к местному священнику, потом поехал к митрополиту, потом в облисполком… везде приняли сочувственно, со вниманием, объяснили, что это копия одного из владимирских храмов… Но того потрясения красотой, что было у Сёмки, никто в душе не имел. Он-то полагал, что “она бы людей радовала — стояла!”. И не встретив отзыва своему чувству прекрасного, перестаёт даже смотреть на церковку, проезжая мимо.
Немало рассказов у Василия Макаровича, сами названия которых имеют глубокий расширительный смысл и вполне являются ключевой точкой их композиции. К таким, без сомнения, относятся “Волки”, “Капроновая ёлочка” и другие.
Один из самых глубоких по трагическому смыслу — “Осенью”. В этом названии и указание на время года, и на то время человеческой жизни, когда она уже почти вся позади и настало время оценки и переоценки её, подведения окончательного итога. Да и место действия — перевоз, паром на реке, через которую многих везут в последний раз. Невольно возникает ассоциация с перевозом через Лету, реку жизни, и перевозчиком Хароном, у античных авторов. Старик Филипп, прошедший войну, потерявший возможность быть, как всю жизнь, столяром, — паромщик. Однажды и подошла к берегу крытая машина с гробом и провожающими, а в гробу та, которую он любил всей душой и помыслами. А жизнь прошла не с ней. В далёкие послереволюционные годы был Филипп необычайно активным молодым человеком. Сам и комсомольцем не был, и не раскулачивал, но был и деятелен, и говорил хорошо, особенно против стариков с их старинным укладом жизни. Влюбился в сельскую красавицу Марью — “круглолицую, румяную, приветливую. Загляденье!”. И она его полюбила. Дело шло к свадьбе. Но её родители, да и она сама хотели венчанья молодых. Филипп — ни в какую. Старорежимный пережиток, уступка старикам. Марью посватали и увезли в другое село. Венчались. Филипп никогда не жалел, что участвовал в переустройстве жизни. А о Марье “всю жизнь сердце кровью капало и болело”. Женился, но с женой, кроме взаимной неприязни и даже скрытой ненависти, ничего не было. Даже на фронте мысленно вместо жены видел только Марью. Позже узнал, что и Павел, муж, живут с Марьей и несчастливо, и безлюбо. Хотя Марья при редких встречах на пароме говорила, что живут хорошо. И вот теперь эта машина с гробом. “Поплыли, Филипп машинально водил рулевым веслом и всё думал: “Марьюшка. Марья. Самый дорогой человек плывёт с ним последний раз… Да проститься же надо было! — понял он, когда крытая машина взобралась уже на взвоз. — Хоть проститься-то. Хоть посмотреть последний раз… Ведь если чьё это горе, так больше всего — его горе. В гробу-то Марья”. Он просит шофёра следующей машины догнать эту, останавливает её и просит Павла: “Дай, я попрощаюсь с ней. Открой, хоть гляну”. Павел жестоко гонит его, толкает и кричит: “Пусть уходит! Пусть он уходит отсюда! Я те посмотрю. Приполз… Гадина какая… Уходи!” И происходит такой диалог: “Что горько? Захапал чужое-то, а горько. Радовался тогда? Вот — нарадовался… Побирушка. Ты же побирушка”. — “Я побирушка? А ты скулил всю жизнь, как пёс за воротами! Не я побирушка, а ты!” … Филипп медленно пошёл назад. “Марья, — думал он, — эх, Марья, Марья… Вот как ты жизнь-то всем перекосила! Полаялись вот — два дурака… оба мы с тобой побирушки…”
И какая великолепная, мудрая концовка рассказа: “Ветер заметно поослаб, небо очистилось, солнце осветило, а холода не было. Голо как-то кругом и холодно. Да и то — осень, с чего теплу-то быть?” Как тонко и глубоко завершён замысел писателя! Холод и пустота в душе, осознавшей осенью жизни то ли глупость свою, то ли ошибку молодости, то ли зигзаг судьбы. Горько. Больно. Поздно. Осень.
Так и название рассказа “Волки” содержит открытый текстовый конфликт — погоню волчьей стаи за санями, в которых тесть и зять, и их совершенно противоположное поведение в минуту опасности. Но и конфликт скрытый, подтекстовый, между зятем и тестем с его дочерью, женой зятя. Конфликт гораздо более длительный и не столь открытый, но вполне могущий быть обозначенным этим словом, содержащим такой прозрачный намёк.
В рассказе “Капроновая ёлочка” искусственной окажется капроновая ёлочка как новогодний подарок, с которым солидный городской снабженец в дорогой дохе, семейный человек, идёт в деревню к одинокой женщине. Искусственно и его чувство к этой женщине, и та отповедь, какую дают ему два сельских мужика. Она вызвана не их моральными устоями, а той неприязнью, возникшей у них к этому Мите и из-за его слабости в буране, и из-за дорогой дохи, и из-за того, что он снабженец, значит — вор. Натянута, “искусственна” и их “доброта”, и благородство по отношению к этой женщине. Это просто жестокая бестактность и слепота, лишь подчёркивающие её искреннее переживание одиночества и неловкости. Очень ёмкая мысль, содержащаяся в двух словах названия рассказа. Таковы названия многих его рассказов.
Смысловая наполненность большинства его рассказов, их жизненная достоверность напрочь отметают расхожее представление о примитивизме деревенской жизни. Более всего её характеризует то самое единство бытия и сознания, о котором говорил Вадим Кожинов, анализируя один из рассказов Шукшина. Сошлёмся ещё на некоторые из них. В рассказе “Одни” речь идёт о закате жизни двух стариков, мужа и жены. Давно определены и прожиты жизненные роли обоих, сложились отношения. В очередной раз берёт старик в руки неизменную спутницу свою — балалайку, которая, по мнению старухи, только отвлекает его от нужных дел и всегда вызывала, мягко сказать, трения в их отношениях. Старик играет себе, не претендуя, как всегда, на какое-либо понимание и признание. А играет очень хорошо. И постепенно в этих буднях, скромности жизни на грани с бедностью, оставленностью детьми, уже ощутимыми болезнями, необходимости каждодневного труда из каких-то глубин памяти встаёт то красивое, доброе, даже по-своему поэтичное и радостное, что было в их жизни, украшало её и по сей день где-то в глубине сознания есть и всегда будет. Без натяжки, без нарочитости, без каких-то специальных слов завершает писатель свой взгляд в жизнь простых людей, такую негромкую, но ладную, как звучание этого немудрящего инструмента в умелых руках старика.
В рассказе “Думы” 60-летний председатель колхоза Матвей Рязанцев, прошедший коллективизацию, войну, своё многолетнее председательство, семейную жизнь, не может ни забыть, ни объяснить себе самому тайну бытия, постигшую его ещё в детстве. 12-летним косил он с отцом и младшим братишкой далеко за селом. Братишка в разгар жаркого дня, баловства и работы с жадностью напился холодной ключевой воды и к вечеру стал задыхаться. Отец велит Матвею: “Бери самого быстрого мерина и скачи домой за молоком. Вскипятим, будем отпаивать мальчонку, иначе быть беде”. По слуху нашёл он и поймал в темноте коня, взнуздал и помчался. Автор пишет: “Слились воедино конь и человек и летели в чёрную ночь… какой-то дикий восторг обуял парнишку; кровь ударила в голову и гудела. Это было как полёт — как будто оторвался он от земли и полетел. И ничего вокруг не видно: ни земли, ни неба, ни даже головы конской, только шум в ушах, только ночной огромный мир стронулся и полетел навстречу… Ликовала душа, каждая жилка играла в теле…” Жутко и непостижимо радостно. Потом было горе. “Матвей с удивлением и каким-то странным любопытством смотрел на брата. Вчера ещё возились с ним в сене, а теперь лежит незнакомый, иссиня-белый, чужой мальчик”. Он здесь, а его уже нет. Великая тайна жизни и смерти. Матвей и вспоминает-то об этом, когда влюблённый парень накануне женитьбы бродит по селу с гармошкой, спать никому не даёт… И вдруг замолчал. Женился. Матвею же “как вспомнится та чёрная оглушительная ночь, когда он летел на коне, так сердце и сожмёт — тревожно и сладко. Нет, что-то есть в жизни, чего-то ужасно жалко. До слёз жалко”.
Рассказ под названием “Раскас” — с сохранением двух орфографических ошибок — один из самых шукшинских. Он нарочито имитирует орфографию, стиль и тональность “рассказа” шофёра Ивана Петина, чтобы подчеркнуть не только малограмотность героя, но и вынужденность написанного, потому что Иван никогда бы не взялся за перо, если бы не пережитое потрясение. У него ушла жена, пока он был в рейсе. Красивая, молодая (тридцать лет). И самое главное — у него “сердце к ней приросло”. Ушла совсем. С офицером. Она светилась и блаженствовала, когда ей говорили, что она похожа на киноактрису. Офицер, видимо, сказал. Иван гордился ею, был счастлив идти с ней рядом, охотно мирился и с “репетициями”, “декорациями” и прочим. Он потрясён произошедшим, потому что где-то глубоко внутри себя эти четыре года счастья их совместной жизни считал заслуженными: он хорошо работает, у него ордена и медали (видимо, за отвагу), он морально стоек, хотя в рейсах всякие ситуации бывают. Он же государству пользу приносит, и её государство выучило. И самое главное — он её так любит. Это же так нормально — жить и любить. И когда до редактора районной газетки дошло, что это не сочинённый рассказик, а исповедь души, он спрашивает: а зачем же это печатать… Иван произносит свои слова: “Им же совестно станет”. Вот его наивность, для него святая. И она рушится. Рушится твёрдое нравственное убеждение: жизнь — это любовь, это взаимно и нерушимо… “Он направился прямиком в чайную. Там взял “полкило” водки, выпил сразу, не закусывая, и пошёл домой — в мрак и пустоту. Шёл, засунув руки в карманы, не глядел по сторонам. Всё как-то не наступало желанное равновесие в душе его. Он шёл и молча плакал. Встречные люди удивлённо смотрели на него… А он шёл и плакал. И ему было не стыдно. Он устал”.
Вот так видели жизнь и человека в ней зоркие глаза и чистое сердце Василия Макаровича Шукшина. Ни в советское время, ни в нынешнее поставить с ним рядом как автором рассказов по большому счёту некого. Не было у него ни корыстных устремлений, ни политических замашек, ни желания славы и известности, а только искренняя любовь к родной земле и к человеку. Более всего близок он в нашей литературе к Чехову способностью ставить диагноз, видеть скрытую “чудинку”, а уж как лечить и надо ли — это уже Бог знает…
Анатолий Сазыкин.