Жизнь после смерти

Вот уже почти год, как нет среди людей Лидии Иосифовны Есиповой. Она погибла 28 января 2002 года, спустя три недели после своего семидесятилетия.
Около восьми часов вечера шла от соседки с молоком. Недалеко от дома ее ждали Мили — два брата, которых знал весь поселок, такие известные были братцы…Старший, Сергей Миль, ударами кулаков и ног свалил женщину на снег, вдвоем приволокли ее к дому (длинный кровавый след хорошо виден на цветной фотографии, сделанной криминалистами) и на веранде добили табуретом. Эксперты насчитали на теле женщины не менее сорока трех ударных воздействий, как сказано в медицинском заключении. Бросив ее умирать, собрали алюминий, который еще оставался после их прежних набегов, — бак, флягу, канистру. Они и шли «за металлом», а телевизор был, что называется, до кучи.Братьев задержали через день, а еще через день Абагур-Лесной хоронил Лидию Иосифовну. Говорят, полуденная электричка была не по-зимнему многолюдной. «Что у вас там случилось?» — спрашивали те, кто ехал мимо Абагура. «Учительницу хоронят…». Школьный двор никогда еще не видел столько людей, столько цветов. И столько плачущих…
Лидию Иосифовну в поселке знали все. После пединститута она пришла в шестнадцатую школу и учительствовала почти два десятилетия, пока не выбрали депутатом поселкового Совета и секретарем исполкома. В этом качестве она проработала шестнадцать лет, в 1987 году вернулась в школу, и еще десять лет прошли в классе.
Говорят, она была мудрой женщиной, и мудрость ее всегда была обращена к людям, поэтому ее смерть так больно ударила по душам учеников в нескольких поколениях, коллег и даже знакомых, когда-либо обращавшихся к ней за советом, за помощью, за поддержкой, за деньгами, за цветами.
Она так жила — открыто, гостеприимно, и это было для всех привычно, это никого не удивляло. Абагурские ребята летом и осенью кормились яблоками и грушами из ее сада. Она урожай не продавала, а выставляла ведра с яблоками на дорогу — берите кому надо. Когда вела начальные классы, половина детей делала уроки у нее дома. А когда работала в исполкоме, тут уж немерено сколько чужих бед замыкалось на ней, и она тащила их на себе, болея сердцем в прямом и переносном смысле слова.
Последние пять лет она была отдыхающей пенсионеркой, но жизнь свою не очень изменила. Ее избрали в совет ветеранов, и надо знать особенности поселкового быта, чтобы понять, почему многие общественные проблемы, как и прежде, проходили через есиповский дом. Рассказывают, что накануне последнего в ее жизни Новогодья она пришла на площадь, где решено было устроить для детей снежный городок. Рук не хватало, работа шла медленно, она взяла нож и сама стала резать снег. И выглядела, говорят, при этом совершенно счастливым человеком.
А через месяц ее встретили на улице братья Мили, Сережа и Саша, которые, конечно, знали вечную учительницу и которых она знала. Парни не были ее многолетними учениками, но уроки она у них вела. Во всяком случае была и осталась для них учительницей, они и в судебном процессе называли ее не иначе, как по имени-отчеству.
Мать братьев до сих пор ходит по Абагуру-Лесному, не поднимая головы. Сыновья росли на глазах у поселка. Сначала их жалели — семья пьющая, потом ругали — когда заметили, что нечисты на руку (парни не пропустили ни одной летней кухни, ни одной стайки), потом боялись, увидев, какие тати выросли на улице Земнухова.
Над младшим можно лишь поплакать: пациент психбольницы по поводу органического поражения центральной нервной системы с эмоциональными расстройствами, с детства неуправляемый, после одного из конфликтов с матерью вскрыл себе вены, пить начал с четырнадцати лет, сначала отравился, потом ничего — привык… В свои двадцать лет так ничего и не успел — ни выучиться, ни поработать. А вот старший мог состояться, если бы захотел, если бы не бормотуха и не наркотики. Обидчивый, заносчивый, драчливый, он все-таки выучился на плавильщика, служил в ракетных войсках, демобилизовался старшиной, привез со службы рекомендацию «для дальнейшей работы в органах внутренних дел и в других силовых структурах». То-то был бы силовик — со слабостью к героину и расстройством личности в форме эмоциональной неустойчивости…
Лидия Иосифовна и после смерти живет — в памяти всех, кто ее знал. Братья на семнадцать и двенадцать лет (если Верховный суд согласится с обжалованным приговором) выключены из жизни и памяти людей. Я думаю, никто не станет спорить, что только везучим, здоровым и сильным удается сохранить себя там, где жизнь называется режимом.
Судебный процесс по делу братьев Милей прошел при пустом зале. Того, что я вам рассказала о погибшей учительнице, нет ни в протоколе судебного заседания, ни в документах дела. В деле нет даже обычных служебных характеристик — не запросили ни из школы, ни из поссовета, хотя, кажется, чего проще. Изначально не было предусмотрено участие в процессе людей, которые хорошо знали погибшую, но ничего не смогли бы сказать об обстоятельствах преступления. А если так — зачем они нужны? И ведь, представьте себе, спорить с этим трудно.
Нет оснований упрекать следователя, а тем более судебную коллегию в том, что их не озаботил воспитательный момент. Он давно уже никого не заботит, причем совершенно законно. Было время — Верховный суд советовал проводить выездные процессы по делам несовершеннолетних в интересах превенции, то есть профилактики преступлений. В старом Уголовно-процессуальном кодексе имелась одна строчка о возможности судебного следствия с выездом на место, теперь ее нет.
Необратимо ушла в прошлое практика так называемых показательных процессов, и судьи в связи с этим вовсе не печалятся. Эмоции зала неизбежно придают судебному следствию лишнее напряжение, а шоу суду не нужны. Суд у нас сейчас совсем не тот, что был двадцать или даже десять лет назад. Сегодня суд никого не воспитывает, не занимается профилактикой, не борется с преступностью и даже не устанавливает истину. Суд исследует доказательства вины и невиновности подсудимого, после этого выносит свое решение. И это вся суть. Личность потерпевшего, отношение общественности к преступлению и к преступнику, нравственные оценки остаются нам — журналистам. И, похоже, что пресловутая превенция — тоже. Морали и вообще идеологии в судебной процедуре места давно нет.
Нам, привыкшим митинговать, с этим смириться трудно. Но не будем горевать. Весь мир идет таким путем, а нам перековаться на западный манер ох как не хочется. И неутомимая общественность по-прежнему вхожа в наши суды. Я знаю примеры, когда судья допускал в зал юную публику из школ и профучилищ по просьбе педагогов, кровно заинтересованных в том, чтобы уберечь детей от криминального опыта.
Важно, чтобы такие педагоги у нас не перевелись.