Яблоневый дым

Когда речь идет об актерах, возникает непременный вопрос: сколько ролей за свою жизнь он сыграл? Это, на первый взгляд, глупый вопрос. Мы ведь не интересуемся у токаря числом выточенных им штуцеров. А ведь их тоже делать не так уж легко и можно вытачивать их просто мастерски. Да и в любой профессии можно достигать художественных вершин.
Артист отличается тем, что он всю жизнь перевоплощается в других людей. Это вообще чертовщина какая-то, если уж придираться.
Мы должны были сфотографировать артиста кемеровской драмы Олега Кухарева без грима и костюма, но захватили его уже перед выходом на сцену. Он шел играть короля в спектакле для детей «Кот в сапогах». Не Бог весть какая роль, не Бог весть какая драматургия. Олег Сергеевич был сосредоточен.Уже в зале я наблюдала, как легко и весело он играет очередного глупого короля, который, как мне кажется, не мог ему не надоесть. Но, удивительное дело, и эту роль он играл с любовью.
В театре оказался он случайно — закономерно. Случайно попал в актерскую тусовку, случайно принял участие в любительском спектакле. Родители пророчили сыну техническую карьеру. Но если человек рожден для сцены, он там окажется обязательно.
Новосибирск, где учился в училище, одновременно работая в «Красном факеле» на выходах, Караганда, Пермь, Ереван, Алма-Ата. Наконец Кемерово, где он когда-то работал восемь лет, через столько же вернулся и вот уже десять лет опять в кемеровской драме. Города оставались в памяти по сыгранным ролям, по тем самым, ключевым. Ереванцев русский актер покорил, играя армянского царя Тиграна. В Алма-Ате его лучшей работой был Вершинин в «Трех сестрах». В Кемерове он сыграл хрестоматийную роль — Чацкого. Но ни Чацкий, ни Хиггинс в «Пигмалионе», ни Мэкки-нож в «Трехгрошевой опере» не легли ему так плавно на душу, как Аметистов в «Зойкиной квартире» Булгакова. Не надо быть театралом, чтобы не представить себе уровень актера, играющего роли, каждая из которых может быть несбыточной актерской мечтой. Олега Кухарева новокузнецкая публика полюбила сразу. В открывавшем гастроли «Банкроте» он играл роль стряпчего Рисположенского. Каждый раз, когда его вечно жаждущий Сысой Псоич так прицельно смотрел на графин и говорил: «Я рюмочку выпью», зал отзывался дружным смехом. Объясняя, почему он берет взятки, он привычной скороговоркой повторял: «Дома жена, дети» и очень удивленно добавлял: «И все есть просят». Так искренен был при этом, что оставалось только посочувствовать несчастному. Кухарев — актер редкого обаяния и органики. В нем все: завораживающий обертонами баритон, пластичность, короче, основные данные для актера. Уже хотела написать: опыт, но вспомнила его признание.
— Я пацаном, представьте себе, играл Стиву Облонского.
— А вы Стива и есть, — ответила я. Есть в Кухареве ленивая обольстительность Облонского. Впрочем, актеры и должны быть обольстительными. Увидеть его Аметистова выпало счастье новокузнецкому зрителю. Аметистов — жулик, карточный шулер, это что-то вроде Остапа Бендера. Как танцует, как порхает по сцене, достигая прямо-таки инфернальной невесомости, и когда в конце спектакля Аметистов надевает на голову рожки и его взгляд стекленеет (в «Зойкину квартиру» режиссер вмонтировал сцены из романа «Мастер и Маргарита», усложнив роли пьесы превращением в образы Воланда и его свиты), Аметистов мгновенным превращением в Коровьева свою инфернальность подтверждает. Кухарев блистательно играет эту роль. Можно естественно играть нашего современника, любого нормального человека всех времен, но быть убедительным в исполнении нечистой силы, чего-то запредельного трудно. Его артистизм кажется собран из бриллиантов.
— Не хотелось осквернить память Булгакова. Я не имел права плохо играть, потому что это Булгаков. Он и был дополнительной силой. Верхградский (режиссер — Т.Т.) сказал, что по пластике мой персонаж должен быть невесомый, из области инфернального. Он сказал и забыл. А я не забыл. Я старался соответствовать его замыслу. Если ты одержим, то решение приходит тебе как периодическая таблица Менделееву во сне. И старания-то особого не было. Все было настроено на роль. Для артиста главное — мотивация. Не надо меня постоянно вести за собой и мордой об косяк бить. Верхградский давал карт-бланш артисту. Он много не объяснял словами. Что-то машет руками и мычит. Я играл его ощущение, — посвящал меня актер в свою «кухню».
Он еще рассказал, что очень любит свой огород. И когда шла работа над Булгаковым, он в восемь утра приезжал на свой участок, забирался на яблоню и… думал о роли. Набирал яблок и привозил на каждую репетицию товарищам.
— Есть театр. И есть быт со всеми неурядицами. Они существуют параллельно. В этой параллели театр — радость. Праведное дело и делается легко.