Я видел коммунизм
В беспредельную даль, за крутой горизонт умчались мои школьные годы. А память нет-нет да и откроет четким миражом какую-нибудь яркую картину…Только что закончилась война. Стали приходить с фронта победители . Кто-то из женщин плакал от счастья, но многие — от отчаяния и горя… Страшно было смотреть на плачущую вдову, оставшуюся с малыми детьми без опоры. Мы были дети войны, рожденные в сороковые годы. Но мы были разные. Как-то сразу разделились на тех, у кого отцы вернулись, и на тех, кого презрительно стали называть «безотцовщиной». И только светлым местом была школа!
В начальных классах, а это было в самом начале пятидесятых годов, учительница строго так спрашивала: «Назовите главных, великих коммунистов». Руки ребятишек, похожих на взъерошенных воробьев, взлетали вверх. Вот впереди меня мальчуган встает и громко, на одном вздохе, чеканит: «Сталин, Ленин, Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Мао Цзэдун, Вильгельм Пик!» — «Правильно!» — притворно восхищаясь, говорит учительница, она улыбается: она-то знает, что первым надо бы назвать Ленина, но в такой момент не нужно портить торжественное впечатление.
А в более старших классах и вопросы стали куда сложнее. Вижу, что учительница водит карандашом в самом верху списка учеников. А там — моя фамилия. Хоть бы не меня, хоть бы…» Но нет! Указывает прямо на меня. «Встань, пожалуйста… Нет-нет, выйди к доске и процитируй нам великие принципы социализма и коммунизма». Вот здесь хочется сказать, что по прошествии стольких лет многие могут путать эти самые «принципы». Кто-то и кое-что намеренно или по незнанию искажает. Но тогда все мы знали их наизусть, подними среди ночи — от зубов эти «железные» принципы так и отскакивали. «Принцип социализма: «От каждого — по способности, каждому — по его труду!» А принцип светлого будущего — коммунизма: «От каждого — по возможности, каждому — по потребностям!» - «Очень даже верно!» — сказала учительница. Ребята дают мне знак, что надо потянуть время, а то других начнет спрашивать, вызывать к доске. «С принципом социализма понятно, мы в нем живем, а вот с принципом нашего недалекого будущего — коммунизма я не могу еще разобраться», — говорю я. Учительницу тут не узнать, напускная строгость исчезла, глаза ее сияют, она улыбается: «Ну как же! Тогда, а вы обязательно доживете до того счастливого времени, техника будет очень развита! На наших колхозных полях будут работать электрические трактора, а вы будете только нажимать кнопки…»
Она увлекается, говорит и говорит о процветании, о пока имеющихся пережитках капитализма… «Воровства никакого не будет»… «А по потребностям? — вскрикнул кто-то из ребят. Учительница вздыхает, подходит к окну, смотрит вдаль и говорит уже строже, без улыбки. «Тогда все будут высокосознательными, никто лишнего не возьмет. Например, вы зашли в магазин самообслуживания, взяли обувь, одежду и продукты питания — сколько вам необходимо, чтобы плодотворно работать — и все!» «А личные автомобили?» — в один голос гудят ребята. «Ну зачем личные автомобили? Они не нужны! На работу и отдых будут возить бесплатные автобусы». — «Вон у председателя колхоза личная «Победа»!» - подала голос девочка с задней парты. Она в это время дубасила сумкой своего вихрастого соседа. «Руководящий состав, конечно, может иметь и личные автомобили. Они им нужны для организации нашего труда на благо…» — и звонок перебил и заглушил слова нашей романтической учительницы.
…»Каждому — по его труду!»? Моя мать-колхозница работала на трудодни, трудилась каждодневно, отпусков тогда не знали. Одной хмурой осенью (я был еще мальцом) получали за трудодни зерно пшеницы. На телегах развозили заработанное по дворам. Механизаторы получили по нескольку полных мешков пшеницы, полевые бригадиры — побольше. Матери насыпали половину мешка. Она подняла этот груз на плечо, и мы пошли домой. «А ну, клади на телегу!» — закричал догнавший нас бригадир. — Ты что нам тут демонстрируешь? Агитацию разводишь! — наливался он красным цветом. — Припомним тебе твоих братков!» — грозил он. Намек был тот, что родной брат матери Павел был арестован по линии НКВД, другой, Игнатий, был сослан в Нарым, а самый молодой, Спиридон, в 1941-м пропал без вести. Но ведь еще три брата воевали достойно и вернулись живыми. Мать пришла домой и залилась горькими слезами. Примерно столько же получили и другие одинокие женщины. Они испытывали адскую нужду, отчаяние их было беспредельным. Не спорю, те семьи, у кого мужья вернулись с фронта, жили лучше. Мы их сторонились.
«Я неграмотная, мне трудно одной. Может, тебе удастся вырваться из колхоза, уезжай — надо учиться дальше», — сказала мне мать, когда я закончил десятилетку. В восьмом, девятом и десятом классах я учился в другой деревне. Ходил туда пешком за 15 километров.
Документов у колхозников в ту пору, начиная с 1933 года, не было. Паспорт без справки из правления колхоза и сельсовета получить было невозможно. Но мать помогла, упросила наше колхозное руководство. И у меня, помимо паспорта, появилась заветная комсомольская путевка на стройки города Кемерова. Это был мой первый город, как первая любовь. Потом я безгранично полюбил Томск, но это произошло позднее. Помню, у меня в приписном свидетельстве был уже штамп «отпущен до особого распоряжения». И я хотел идти в армию, меня определили в ВДВ, так как занимался в Кемеровском аэроклубе в отделении парашютистов-спортсменов. В один прекрасный день, я видел это, инструкторы просматривали газету «Кузбасс» и вдруг подозвали меня. «Вот, поступай учиться!» - ткнули они пальцем на объявление. Выездная комиссия Томского госуниверситета производит прием экзаменов по такому-то адресу.
«А как же… ведь — ВДВ!» — попробовал возразить я. «Что, не напрыгался еще?» — сказал инструктор Бабенко. — Там нужны здоровые и тупые ребята, а ты учись, понимаешь?!» Тут подошел командир отделения Борисенко: «Что, уедешь от нас? Мы тебя для дяди готовить не будем, будешь отчислен». За неделю я сдал экзамены. О взятках в то время я не слышал.
На первых курсах Томского госуниверситета вместо геологических наук — усиленное изучение «первоисточников» Ленина и Сталина. Перед входом в главное здание, слева в парке, на скамейке две небольшие фигуры — Ленин и Сталин. Сидят в обнимку. Ленин что-то важное наказывает своему соратнику — продолжателю. Вспомнилось, как в школе я перед всеми рассказывал стихотворение: «На дубу зеленом да над тем простором два сокола ясных вели разговоры. Один сокол — Ленин, другой сокол — Сталин! А кругом летали соколята стаей…» Если идти прямо на главный вход в старинный двухэтажный корпус университета, то здесь перед тобой возникает на высоченном пьедестале фигура Сталина в шинели и с рулоном чертежей в руке. А в самом здании по центру, по крутой лестнице, на втором этаже, — вздыбилась бронзовая статуя Сталина. Она затемняет весь свет из окон. Оторопело проходишь мимо, оглядываешься, и кажется, что он искоса наблюдает за тобой.
В трудах Никиты Сергеевича Хрущева и в каждой центральной газете лезут в глаза одни и те же фразы: «Материально-техническая база коммунизма в основном построена. Наша великая страна непосредственно приступила к построению коммунистического общества. Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» По радио несется: «Посмотрите, товарищи! Зори коммунизма всходят над страной!» — бурные продолжительные аплодисменты. Неумолкаемые крики: «Слава! Слава!… Свободу колониальным народам Африки!.. Руки прочь от Кубы!..»
Ребята из нашей геологической группы «разведали», что в столовой на столах стоят большие тарелки, полные кусочками белого хлеба. И хлеб — «бесплатный». Вот он, коммунизм, его первые ростки! И мы подсаживаемся к столу с обилием стаканов чая. Тарелки с белым хлебом мигом опустели. Ребята еще принесли. И тут же нам объяснили, что хлеб не совсем бесплатный, а расчет сделан на сознательность. Цена хлеба входит в стоимость первых и вторых блюд. Какое там! Ребята берут тарелки с других столов. И работницы столовой высказывают нам все, что думают. В другой раз мы не увидели на столах тарелок с беспризорным хлебом. Будь добр, плати за хлеб у кассы. Но было ощущение, что мы дотронулись до бесплатного (!) хлеба. Наивная простота — я видел в этом проявление коммунизма!
Ранним утром идем из общежития на занятия в главный корпус и видим… О, ужас! Ленин один сидит на скамейке, Сталина рядом с ним нет… Огромный пьедестал — без фигуры Сталина! Бегу по лестнице вверх на второй этаж — и здесь нет грозного Сталина! Как будто тут его не стояло.
Памятный 1962 год. Теплоход «Латвия» несет нас по волнам Енисея вниз по течению. Нас ждет геологическая практика в районе Игарки и Туруханска. Я с верхней палубы смотрю на залесенный правый берег Енисея. Видны остатки лагерей, вышки, где была раньше охрана. Возможно, какие-то лагеря «действовали». И в одном из них в 1944 году закончил свой жизненный путь, вернее, тупик, мой родной дядя Павел Кузьмич Червов. Я его никогда не видел.
Геологические дороги привели нас в то лето и на реку Курейку. Там Сталин, вместе с другими ссыльными, грузил и проводил баржи с графитом. Кто был на Курейке, знает, что месторождение графита находится выше большого порога. А это далеко вверх по реке…
Катер перевез нас на левый берег Енисея, напротив устья Курейки. Здесь поселок, и называется он — «Курейка». Мы стремились сюда, чтобы посмотреть дворец из стекла и бетона, построенный в честь великого Сталина. Но увидели совсем другое. Большое здание все разбито, ни одного целого окна, внутри — хлам. Там была избушка, якобы в ней жил Сталин. Она разбросана по бревнышку. Все переломано, исковеркано…
Полная женщина с добрым русским лицом рассказывает: «Вот что натворили свои же! Хуже варваров! А он победил в войне, построил наш социализм, сделал все, чтобы мы подошли к коммунизму. И вот!» — она показывает на пьедестал. Он пустой. «А где сам-то?» — спрашиваем ее. Она указывает в сторону Енисея. Гусеничный след трактора ведет нас вниз на песчаную косу. Видим, недалеко от уреза воды лежит бронзовая огромнейшая фигура Сталина, памятник вождю. «Катером хотели утащить на дно реки — ни с места! - злорадно смеется подошедший пьяный мужик. — Буксир подойдет — зацепим, он смогёт!»
Я смотрел на поверженную статую. Вокруг шеи - петля из стального каната, оборванный конец валяется в песке. Бронзовые сапоги нагребли кучу гальки и песка. Его приволокли сюда те, кто прежде юлил и пресмыкался. У меня не было злорадства, как у этого пьяного забияки. Не знаю почему, но щеки мои стали влажными. Возможно, от резкого ветра. «Я принес вам, товарищ Сталин, сюда на Север, слезы моей матери — крепостной колхозницы. Таких как она миллионы. Я тоже из тех корней. Вам, чтобы возвышаться, нужны были рабы, миллионы рабов. И вот мы здесь, у ваших ног, генетические рабы на всю оставшуюся жизнь.»- «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин! И первый маршал в бой нас поведет!..»
Когда катер нырял по волнам Енисея, я думал: «Как страшно оказаться на дне темно-зеленых вод этой могучей реки, даже если ты всего лишь памятник из многотонной бронзы, отлитый твоими рабами. И сброшенный ими же. По приказу партийных органов. Под ликование подхалимов и стукачей».
Тогда я не мог знать, что через 43 года кому-то из псевдокоммунистов-орунов захочется вдруг, из куража, вновь поднять поверженные памятники. Сходите и посмотрите, может, он все еще лежит на берегу Енисея, с обрывком каната от петли на шее?!
