“Я рос, как вся дворовая шпана…”
Это из песни Владимира Высоцкого о Сережке Фомине с магнитофонной бабины с сухой от времени магнитной лентой, на которой кто-то давно написал имя исполнителя и дату — 1964 год.
Он пел где-то на квартире, словно репетируя будущие свои публичные выступления (в Новокузнецке, например, в феврале 1973 года). Запись (он знал о ней?) вряд ли предназначалась для распространения: он кашляет, что-то комментирует — слышен смех слушателей, не много искусства в гитарной игре, еще меньше — в пении, где нет еще “фирменной” чуть утрированной хрипотцы…
Я помню эту пленку. Точнее забыл а вот теперь вспомнил. Она каждый день звучала во дворе дома на Кутузова. На первом этаже шестого подъезда жил Мишка Амеля лет семнадцати от роду, не то с бабкой, не то вовсе один. Говорили, что у него “блат-хата”: “Сколько блатных в нашем доме живет, сколько блатных в доме рядом”.
Двумя этажами выше жил тогдашний прокурор Миргородский, грозный дядька. Бывало, он журил Мишку. Тяжелые слова шевелили легкие Мишкины волосы. Но он так же легко их забывал. Тогда в арку дома врывался “воронок”, перекрывавший вход в подъезд. Из “воронка” выскакивали “мусора” в тяжелых шинелях и фуражках с красными околышами. И тут распахивались некрашенные рамы окон первого этажа, оттуда выскакивали на асфальт голые Мишкины лярвы, набрасывая на свою худобу легкие пальтишки и бежали через двор куда-то к острию “треугольника”. Под Владимира Семеновича: “А ты не радуйся, змея — скоро выпустят меня…”, “Сегодня Нинка соглашается, сегодня жизнь моя решается…”
И еще: “Совсем меня убрали из весны” — уже почти высокая поэзия. Совсем поэзией это у Высоцкого станет, когда мы уже выросли. Собственно, он рос вместе с нами. Вот ведь в чем дело!