Ворованный воздух

Тимур Кибиров «Стихи». Издательство «Время». Серия «Поэтическая библиотека». Москва, 2005 год.Нынче Кибирову стукнул полтинник. Поколенье «детей «Солнцедара»: «Дети страшненьких лет забуревшей России /Фантомасом взращенный помет/, в рукавах пиджаков мы портвейн проносили /пили, ленинский сдавши зачет».
Это из одноименного стихотворения «Солнцедар», где дальше: «И отцов поносили. И Высоцкого пели/, тротуары клешами мели. /И росли на дрожжах, но взрослеть не взрослели/, до сих пор повзрослеть не смогли…»
Лев Толстой, видно, уязвленный Софьей Андреевной, любил за чашкой чая говаривать, вперившись острым глазом мыслителя в какого-нибудь Бунина, что писать стихи так же смешно и нелепо, как плясать, идя за плугом.
Не знаю уж, читал ли это Тимур Кибиров иль сам догадался, отравленный «Солнцедаром» и эпохой его породившей: «И в тишине ночной /я слышал, как дурными голосами /деды в каптерке пели под баян/ «Марш дембельский». Потом они стакан /мне принесли: «Пей, салабон!» — но высокое смущение уязвило его душу: «Так какая же жалкая малость /и какая бессильная спесь /эти буковки в толстых журналах/, что зовутся поэзией здесь!»
И вообще: «…как конфетки /из всякого дерьма творит поэт/, Пускай толпа бессмысленно колеблет /его треножник/. Право, дела нет /ему ни до чего. Он чутко внемлет /веленьям — но кого? Откуда свет /такой струится? И поэт объемлет /буквально все /и первую любовь/ ко всякой дряни ощущает вновь».
Нет — каково?! В одном периоде подначены и Ахматова, и Пушкин — это шепелявое от бесконечных повторений всуе «Наше все»: «Там под духовностью пудовой /затих навек вертлявый Пушкин/, поник он головой садовой — /ни море, ни степей, ни кружки. /Он ужимается в эпиграф, забит, замызган, зафарцован/, не помесь обезьяны с тигром, /а смесь Самойлова с Рубцовым».
Понятно, что и с «нынешними» у Кибирова разговор короток: «И не видно, и не слышно /злополучных дурней тех,/ тех тяжелых, душных, пышных,/ наших преющих коллег /прущих, лезущих без мыла/ с Вознесенским во главе. /Тех, кого хотел Эмильич /палкой бить по голове».
Эмильич — это Осип Мандельштам, чья «Эпистола о стихотворстве» приведена Кибировым в сборнике «Сантименты»: «Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые — это мразь, вторые — ворованный воздух. Писателям, которые пишут заведомо разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить палкой по голове…»
На тупом лезвии «перестройки» Кибирова опрометчиво, было, записали в соц-арт с его ностальгией наоборот (но все же ностальгией!) по всему советскому, но он, не вписавшийся в клетки советского официоза, выпадает и из сегодняшних клише: «…Свобода /приходит никакая не нагая — /в дешевых шмотках с оптового рынка/ с косметикою блядскою на лике /и с песней группы «Стрелки» на устах»…
Быть в чьем-то лагере, подпираемым чьим-то плечом, наверное, здорово (хотя есть риск разучиться стоять на своих ногах), но Кибиров предпочитает быть один (в узком дружеском круге). Так лучше дышится, да и в строю видны только стриженые затылки.
Ну была бы ты, что ли, поменьше,
Не такой вот вселенской квашней,
Не такой вот лоханью безбрежной,
Беспредел бы умерила свой —
Чтоб я мог пожалеть тебя, чтобы
дал я отповедь клеветникам,
Грудью встал, прикрывая стыдобу,
Неприглядный родительский срам!
Но настолько ты, тетка, громадна,
Так ты, баба, раскинулась вширь,
Так просторы твои неоглядны,
Так нагляден родимый пустырь,
Так вольготно меж трех океанов
Развалилась ты, матушка-пьянь,
Что жалеть тебя глупо и странно,
А любить… да люблю я, отстань.