Война без патетики
Пока заполняется зал, звучат песни военных лет в исполнении Клавдии Шульженко, Марка Бернеса, Леонида Утесова, незаметно подготавливая зрителей к погружению в события нового спектакля драматического театра «Прости меня». Пьеса Виктора Астафьева. Постановка режиссера Сергея Болдырева. Сценография Николая Вагина.Театр с первых минут погружает в атмосферу фронтового ада, где со свистом пуль и снарядов, канонадой орудий пронзительный, на одной ноте, какой-то свербящий, длинный, непрерывный звук — это звук смерти, проносящейся над окопами, косящей подряд, без разбору, солдат, наших отцов и дедов. Этот звук, соединенный с грохотом снарядов и музыкой, не теряется в общем шуме, а ведет непреклонно свою тему — тему смерти.
На сцене клубы дыма. В черноте сценической коробки журавлиным клином пустые висящие солдатские кровати, с углублениями, напоминающими могилы, и этот журавлиный клин как бесконечный госпиталь, как путь на небо. Из этого госпиталя отправляются не домой, а на передовую, откуда уже многие не возвращаются. Спектакль Новокузнецкого драматического театра о тех, кто навечно остался в той страшной, беспощадной войне. Суперзанавес из нескольких рядов шинелей. За ним подальше шеренгой раненые солдаты в белом белье, в конце спектакля они будут стоять также в строю, но в гимнастерках, в полном обмундировании, вперемешку живые и мертвые, а значит, все погибшие и все вечно живые. Из кулис по горизонтали навстречу друг другу сходятся две женщины, две главные противоборствующие героини — Добродетель и Смерть. Добродетель, воплощенная в образе простой сестры милосердия, и Смерть в образе женщины-вамп.
Лаконичное, емкое, образное начало у спектакля.
Поднимается суперзанавес, поворачивается сценический круг, и на большом пандусе мы видим ряд кроватей со спящими ранеными. Это госпиталь — островок временного спасения. Но и это спасение иллюзорно. Над одной из кроватей склоненная голова женщины. Пока мы видим только ее волосы.
— Ты кто? — спрашивает солдат.
— Смерть, — очень просто отвечает женщина.
— Чья?
— Пока не разобралась.
Так она ходит от кровати к кровати, пока медсестра не прогонит ее. Но не всегда Милосердие побеждает свою соперницу. Порой медсестра Лида плачет, умоляет на коленях оставить в живых человека, пахаря, нельзя земле без него. С неистовым жаром души она заклинает умирающего солдата забрать ее силы. Но Смерть сильнее.
Одна из самых выразительных и эмоциональных сцен, когда Смерть, удовлетворив последние желания, и умирающих уводит их за собой, петляя по сцене.
Этот спектакль держит внутренним нервным напряжением, силой души. В нем замечательный тандем режиссера с художником подкрепляется трагической музыкой Сергея Курехина и Владимира Раздобурдина. У каждого свои счеты с той войной, и в этой театральной работе чувствуются не только опыт и талант постановщиков и всех участников спектакля, но и отдача душевных сил.
В центре действия пьесы любовь медсестры Лиды и раненого солдата Михаила Ерофеева. Так называемые положительные роли трудно играть, нередко они кажутся невыразительными, стерильными. Роль мерзавца на сцене всегда ярче и выигрышнее. Константин Тимофеев в роли Мишки не просто обаятелен, он очень естественный, словно ничего не играет, словно перед нами живой, реальный молодой парень, оказавшийся на войне и в медсанбате и потом снова на войне, парень чистый, неиспорченный, впервые полюбивший, брошенный жизнью в эту мясорубку. Хотела уже написать: он играет предчувствие своей гибели, но в том-то и дело, что Тимофеев ничего не играет. Он и в этой последней трагической сцене лишен пафоса, его Мишка раздражен и беззащитен, он идет погибать. И он грубо и отчаянно прогоняет Лиду и заклинает ее «не оглядываться».
Илона Литвиненко, кажется, была бы очень эффектной в роли Смерти. Но ей досталась роль противоположная и, пожалуй, не менее трудная — роль медсестры Лиды, несущей в себе образ Милосердия. Милосердие, хоть и абстрактная категория, здесь выражено предельно конкретно, заземленно. Таких медсестер мы много видели и сегодня в больницах — милые, добрые, ласковые, сострадательные, они же могут быть хамками, если не в настроении. Есть у Лиды в госпитале и такая сцена, когда девушка, мучимая ревностью, грубо кричит на больного. Она тихая, мягкая, любящая в палате с больными. Смешная, веселая девчонка — в своем доме и на свидании. Актриса разная на протяжении действия. Она сидит в оцепенении, когда Смерть побеждает ее, уводя свои жертвы за собой. Сила Лиды в ее любви, в ее страстном желании уберечь, заслонить, спасти, в ее страстном желании, чтобы прекратилась война. Это все не сыграть. Этими чувствами надо проникнуться, эти страдания надо проживать на сцене. И Литвиненко действительно живет жизнью своей героини. Ее страсть и страдание неподдельны. Это проявляется в посыле голоса, в нервных движениях ее рук, прижимающих к себе Мишу, в глазах, полных слез. Играя роль медсестры, актриса словно проживает судьбу всех жен и невест, всех женщин, на чьи плечи свинцовой тяжестью упала война.
Одну из центральных ролей, роль Смерти, исполняют в очередь две актрисы — Елена Амосова и Мария Павловец. Смерть как неизбежный конец, как кара в этой пьесе принимает все время разные обличья — то она в роскошном наряде, то разбитная девица, манящая к себе, то она в белом врачебном халате, то в шинели. Она исправно выполняет свою работу, несмотря на усталость. Иногда кажется, это обыкновенная женщина-гадина, которую пытается медсестра отогнать от больных. При том, что у обеих актрис, по-разному осваивающих эту роль, недостаточно четко и полно пока проявляется, что играют они все-таки особу инфернальную, а не просто наглую девицу, персонаж этот производит на многих зрителей наиболее яркое впечатление. Эта пьеса, как и спектакль, лишена внешней патетики, тем не менее эта простая история не бытовая.
Хорошая работа у Анатолия Смирнова, исполнителя роли умирающего Афони. Безропотный пахарь, любящий жизнь, свою землю. Его особенно жалко, когда он из последних сил сопротивляется смерти. Хочется, чтоб отстала она от него, хочется верить в его освобождение. Но Смерть уводит Афоню, и ты захлебываешься слезами, потому что уже знаешь про него все и он становится за короткий эпизод человеком близким. Проникаешься симпатией и сочувствием к Рюрику (Андрей Ковзель), к Восточному человеку (Евгений Любицкий), к старшине Шестопалову (Вячеслав Туев, Андрей Шмаков). И Туев, и Шмаков искренни в этой роли, но у Шмакова роль кажется более законченной. Запоминается и не желающий покидать госпиталь Попийвода (Дмитрий Ромадин). Артисты играют своих раненых с такой отдачей, так ярко, к ним так привыкаешь, что прочие сцены в госпитале без них, уже с другими ранеными, не кажутся обязательными. Возможно, это происходит потому, что Виктор Астафьев изначально прозаик и пьесу эту он переделал из повести. А режиссер из любви к автору не посмел или не захотел делать существенные сокращения в пьесе. Бережное отношение к автору вызывает уважение. Но в результате спектакль кажется затянутым. Спектакль, замешанный на эмоциях больше, чем на актерской технике, каждый раз идет с разным темпоритмом. Второй показ уже уступал первому. Хотя на фестивале (театр приглашен на «Сибирский транзит» в качестве гостя) актеры выложатся, и спектакль может пройти с успехом.
Пока можно сказать, что наш театр сделал работу, достойную памяти участников той войны.
