“Вековуха”
Ефросинья Степановна с нетерпением ждет лета, поедет на дачу, где гулять можно вволю, а пока по утрам после обязательной зарядки разминает ноги в своей комнате: постукивая палочкой, шагает от окна к двери, от двери к окну… Нагулявшись, сидит в кресле, отдыхает и вспоминает свою долгую жизнь. Ефросинье Степановне Семиной 24 февраля исполняется 100 лет.
Про детство помнит только хорошее. Младшая из пяти детей, она в семье Ерыкаловых была любимицей. Отец баловал, старшая сестра кукол из тряпок шила, братья баловали: то лыжи ей выстругают, то коньки с железными полозьями смастерят — лучшей забавы зимой, чем кататься с высоких горок и по замерзшему пруду недалеко от села для Фроси не было. И лапти у нее всегда справные были, летом надевала их на босу ногу, а в холода — на онучи. В школе целых четыре класса окончила, грамотной была, еще бы училась, да очень далеко за знаниями ходить приходилось. “Работала с раннего детства, — рассказывает Ефросинья Степановна. — Родители крестьянствовали и нас приучали. Работа вся ручная была, в подспорье — грабли да вилы”.
А потом семья Ерыкаловых в поисках лучшей доли из Новгородской губернии переехала в Сибирь. Обосновались в деревне Челим недалеко от Омска. Здесь приглянулась Фрося бригадиру тракторного отряда Григорию. “Хороший мужик был, — хвалит мужа Ефросинья Степановна, — работящий, не ленивый и, — подчеркивает, — не блудливый. Погуляли немножко, поженихались, и он привел меня в свой дом, к матери. На ту пору мне 17 лет минуло”.
Жили хорошо, скотина своя была: корова, три овечки, больше скотины держать не разрешали. Дети пошли. Ефросинья трудилась в колхозе при ферме отделителем молока, отдельно принимала деревенское и колхозное, а потом отчитывалась. Ее и счетоводом, как грамотную, в контору назначали, а как грянула война, любую работу делать пришлось: и женскую и мужскую. Дрова вручную на всю зиму заготавливала, стайку-засыпушку для скотины сама ставила, землю на волах пахала. “Огород соток 50 был, — вспоминает она, — весь, до последнего клочка, пахала и копала. Детей кормить-то надо. Двое старших в хворях еще до войны померли, а с двумя дочками, младшей полтора года было, как Григорий на фронт ушел, осталась. Девчонки от подружек, бывало, прибегут: “Мам, а мы чё картоху не делим?” А чё ее делить, когда у нас полный погреб. Никогда у меня дети голодными не были”.
С утра до ночи работала, и в колхозе и по дому. И картошка у нее хорошая была, и просо на кашу сеяла. И серпом и топором управлялась только так, надеяться было не на кого: дочки маленькие, свекровь старая, а на мужа в 1943-м страшная бумага пришла: “пропал без вести”. Где и когда погиб ее Григорий — так и не знает. В 32 года стала вдовой. Сватались к ней позднее, справная была Ефросинья, трудолюбивая, симпатичная, веселая, на любой деревенской гулянке первая заводила. “Мужиков-то повыбило, — вздыхает Ефросинья Степановна, — вот мы с бабами, чтоб совсем не завянуть, себе гулянки и устраивали. И пели и плакали”. У Ефросиньи два брата тоже с фронта не вернулись.
Вот так и жила. Работала, дочерей поднимала, учила, внуков растила, а их у нее пятеро, семерым правнукам радовалась. “У плиты не стоит только последние два года, — рассказывает о матери Тамара Григорьевна. — Лучше нее у нас никто тесто не заводит. И мы и наши дети ее пирогами, булочками, блинами объедались. Пекла тазами. Еще бы готовила, да видеть плохо стала, а так за всю жизнь очков ни разу не надевала. До сих пор себя сама обихаживает”.
Ефросинья Степановна сидит, слушает и подсказывает дочери, что та в рассказе о ней упустила. Рецепт долголетия, по ее словам, прост: “Работать надо, не лениться”. В семье она до сих пор за главную, ее уважают, с ее мнением считаются. Родные часто спрашивают: “Что, еще лет 30-то поживешь?” — “Тридцать нет, — отмахивается Ефросинья Степановна, — и двадцать много. А вот с десяток поживу. И хватит!”
