Валентин Катаев
Сегодня его даже включают во вторую десятку главных русских поэтов ХХ века.
Он мечтал о сборнике стихов, в конце жизни собрал свои сохранившиеся стихотворения и переписал от руки в семь блокнотов.
Поэтом считал его сам Мандельштам (в доносе секретаря Союза писателей В. Ставского на имя наркома НКВД Н. Ежова, где предлагалось “решить вопрос о Мандельштаме”, Катаев назван в числе немногих, “выступивших остро” в защиту Иосифа Мандельштама).
Недавно вышедшая книга стихов Валентина Катаева с предисловием его сына подтверждает мнение о высочайшем качестве его поэзии.
Впрочем, он здорово писал все — пьесы, романы, фельетоны. Он обладал, как справедливо отмечает Дмитрий Быков, “феноменальным пластическим даром: все описанное, как живое, и умел обходиться без этого дара, когда требовалось. Так написана почти вся его фронтовая проза и невыносимое, но совершенное в своем роде произведение “Я, сын трудового народа “ (1937 год)”.
Наверное (на это непрозрачно намекают недоброжелатели), он обладал еще и обостренным чувством выживания. Деникинский поручик, чудом избежавший расстрела в Одессе, где зверствует ЧК (об этом говорит непонятно как напечатанная в конце “застоя” повесть “Уже написан Вертер”), должен был уметь выживать. Однажды (уже написаны “Растратчики” — 1925 год, пьеса “Квадратура круга” — 1928 год, “Белеет парус одинокий” — 1936 год) его зазвал к себе Сталин. Он прикинулся пьяным. Больше его не звали в Кремль, но и не трогали.
В 1964 году Катаев написал “Маленькую железную дверь в стене” и исчез. Исчез как советский писатель, вернувшись в юность, где были Бунин, которого он называл своим учителем, Маяковский, ранний — настоящий.
В 69 лет он начинает заново, “изобретает” новый стиль, который называет мавизмом (от французского mauvais — плохой, дурной), и пишет один за другим шедевры — “Святой колодец” (1966 год), “Трава забвенья” (1967), “Кубик” (1969), “Уже написан Вертер” (1980), “Алмазный мой венец” (1978), а еще “Сухой лимон” и “Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона”, где он, по сути, заново переживает собственную жизнь, не добавляя в свои воспоминания не только ни йоты неправды, но и ни капли сиропа.
Кто-то из исследователей (со слов сына писателя Павла Валентиновича) назвал Валентина Катаева одним из первых политзаключенных в советской литературе. Даже если это преувеличение, то сам факт того, как Катаев избавился от своих цепей, поднявшись над самим собой, тупой банальностью официальной советской литературы, заставляет считать его, может, самым выдающимся из советских писателей второй половины ХХ века.
