Публикации

“В доме Губерманов сразу после “здрасьте” приступали к кормлению гостя”

Каждая новая книжка Игоря Губермана, по оценке специалистов, становится бестселлером качественной литературы. О чем свидетельствуют очень приличные по нынешним временам тиражи в 15-30 тысяч экземпляров. Его знаменитые “гарики” были признаны народными стихами задолго до “официальной” популярности их автора. Вспомним: “Не стесняйся, пьяница, носа своего, он ведь с красным знаменем цвета одного”. Или: “Я другой такой страны не знаю, где так вольно, смирно и кругом”.

Сейчас Игорь Губерман сам знаменитая и популярная личность. Он много выступает — перед русско-слушающими по всему миру (13 апреля он дает концерт в Новокузнецке), его охотно приглашают на телевидение, о нем пишут воспоминания. Один такой труд мы решили опубликовать в сокращении. Его правдивость гарантирую — сам был свидетелем многих из описанных в нем сюжетов.

Михаил Гревнёв.

Диктофонные арабески

Эти заметки я не стал называть воспоминаниями, хотя речь в них и ведется о “делах давно минувших дней”, к коим я был причастен. Посчитав, что любая мемориальность погубит начатое мной доброе дело — рассказать о хорошем человеке, с которым судьба счастливо свела меня, — я выбрал форму арабесок, не требующую от автора ни хронологической точности и последовательности, ни натужно-скучной, по-бухгалтерски дотошной правдивости.

Как известно, “коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны”. Хрущев добавил к этой грандиозной ленинской формуле ещё один плюс — “химизацию”. Так в стране появилась “химия” и “химики”, то есть те же зэки, коим изменили режим содержания (вместо зоны — исправительного лагеря — поселение), но не отменили трудовой повинности, значительно ограничив в гражданских свободах. Губерман после тугушинского лагеря (Красноярский край — зона на зоне) “добивал” свой срок на “химии” в Бородине (150 км от Красноярска), горняцком городке с 20-тысячным населением. Благодаря поистине героическим усилиям жены Татьяны Юрьевны (Таты), разнообразной помощи, в том числе и деньгами, многочисленных друзей, Игорю довольно скоро удалось переселиться из барака-общежития во вполне приличный “крестьянский” дом с огородом и сараюшками. Три года прожил он в этом доме с женой и сыном Эмилием, здесь, кажется, и начавшем ходить в школу. Три далеко не худших годах своей жизни.

Срок Губерману дали за скупку краденого, как заурядному барыге-спекулянту, провалив, по сути, политическое дело. Одряхлевший коммунистический режим страсть как нуждался в громком политическом процессе, желательно ещё и антисемитском. Не вышло. Диссидента Губермана, сотрудника нелояльных советской власти печатных изданий, таких, к примеру, как “Евреи в СССР”, друга многих и многих инакомыслящих (и инакодействующих), наверняка посвященного в их тайны, — посадить не удалось. Посадили Губермана — коллекционера иконописи и много чего ещё другого.

* * *

Последнее московское письмо от Игоря пришло зимой 1988 года. Зимнее во всех отношениях письмо, стужей веющее, горечью напоённое, растерянное: “Сидим на чемоданах… новая квартира наша (адрес ещё, естественно, неизвестен) — находится в Иерусалиме, что довольно далеко. Нас отсюда (из СССР, конечно. — В.Г.) изгоняют, для чего специально вызвали и объявили… Всё совершается довольно мягко, однако необратимо”. Игорь впоследствии так же спокойно, совершенно беззлобно, но подробно и с мягкой иронией расскажет об этом, безусловно, жестоком событии в своей автобиографической прозе (другой у него и нет) и, само собой, в многочисленных стихах.

Получилось так, что в самый разгар “перестройки”, когда в свободу слова, равно как и в другие поистине божественные чудеса — демократические свободы — поверили, кажется, даже “профессиональные” атеисты, едва ли не одному-единственному литератору не нашлось места “на просторах Родины чудесной”. Кончились диссиденты, страна избавлялась от последнего?

* * *

Безусловно, те, кто умел мягко выпроваживать людей из родного дома, покидать который, кстати, жутко не хотелось, ибо “жить в нем становилось всё интереснее “, знали — от какого опасного “зверя” избавляются сами, от какого “зла” спасают советское общество.

Общество в свою очередь знало другого Губермана, менее “кровожадного”. И, напротив, не знало, зачем и почему от него необходимо избавляться. Бородинцы, к примеру, бок о бок прожившие с ним три года, вспоминают Игоря Мироновича как милейшего человека, вполне свойского, незаносчивого, простодушного (то же самое говоря и о жене Тате, о детях). Как подлинного русского интеллигента, способного и о Шопенгауэре порассуждать, и “соленым” анекдотом блеснуть, причем, что важно, собственного “посола”. Умеющего не только книжки “враждебные” кропать. Баньку собственноручно построившего и нужник. Вообще, замечательно успешно делавшего все то, что делаем и мы, вынужденные крестьянствовать горожане.

“Матерый преступник” обнаруживал абсолютную совместимость и с бородинцами, и с Бородино. С коллегами в РСУ, куда был “назначен” простым электриком, имея высшее техническое образование. И с тетей Фросей, старушкой-соседкой, “консультантом по всем вопросам”, как он ее называл.

Всё у него было, “как у людей”, то есть точно так, как принято в нашем благословенном захолустье. Пять дней работа, после которой ещё хлопоты по хозяйству. Вечерами по пятницам, после бани — застолье. В теплое время — во дворике у клумбы с шафранами или, если дождь, на летней кухне, зимой — в избе, у печи с изразцами. Своя картошка, огурцы-помидоры да под сибирскую водочку — милое дело, законное. И люди СВОИ за столом, те же электрики и сварные, как у нас именуют сварщиков, сосланные в Бородино из разных концов СССР. И местные электрики, бородинские, то есть вчерашние зэки и ссыльные…

Случались изредка и несколько иные гости. Академик Лапин, к примеру, “без двух минут Нобель”, как говорил о нем Губерман. Матёрому советскому академику, кстати, не раз доводилось стоять в очереди за вином, погромыхивая пустой тарой в магазинчике, что располагался как раз напротив дома Губерманов, на пустыре, названном впоследствии “горбачевской площадью”. (В отместку генсеку так названном. Помните печальной славы антиалкогольный указ?) Прославленный психофармаколог Изяслав Лапин, “благодаря чьим пилюлям космонавты, бороздя просторы Вселенной, не перегрызают друг другу глотки” (И.Г.), становился на время отпуска вполне своим. Бородинцем. Уж в чем-в чем, а в питье и задушевном застольном общении у нас действительно “несть ни эллина, ни иудея”…

* * *

В 1985 году я гостил у Губерманов в Москве. Только переступив порог, я сразу оказался в знакомой атмосфере, в привычном для меня пространстве, с которым не было нужды заново знакомиться, “обживаться”. Губерманы перевезли в Москву кусочек Бородина. При почти полном отсутствии мебели в комнатах — стеллажи, полные книг, множество картин, фотографий в рамках. Игорь не терпел голых стен. Не были они голыми и на весьма “поместительной” кухне — и здесь располагались многочисленные игоревы коллекции (в основном, предметы материальной культуры, давняя и недавняя старина). Даже люстра под потолком была частью коллекции, естественно, живой частью.

Увидел я и сразу узнал бородинские приобретения Игоря. Невольно прикоснувшись к одному из них рукой, так же невольно улыбнулся, отдернув руку. Этого было достаточно. Наблюдавший за мной Игорь закричал: “Тата, Тата, иди скорей сюда! Какая радость! Володя встретил, наконец, своего старого знакомого. Представляешь, ходит тут, ходит, сумрачный, неприкаянный, нас почти не узнает. Вдруг, смотрю, — просиял, своего встретил, родную душу!” — “Так кого-же, Игорь?” — “Да как же ты не видишь? Хрен Хреныча!”

В бородинском доме Губерманов, в простенке, на пестром домотканом коврике висела желтоватая, внушительных размеров кость, явно благородного происхождения. С именем и отчеством, как потом оказалось. “Что это?” — спрашиваю. — “Хрен моржовый”. — “То есть как?!” И отдергиваю, естественно, руку. — “Да так вот, батенька, — моржовый пенис, если вам так понятнее”. И, довольный произведенным эффектом, Игорь раскуривает трубку. Спустя время на коврике появилась ещё одна кость, совсем небольшая. — “Котиков”, — со вздохом пояснил Игорь.

В московской квартире Игорь с восторгом и гордостью поведал историю Хрен Хреныча. Доставленный в Бородино с Крайнего Севера во всунутых один в другой валенках, в Москву он въехал уже в роскошном ковре. Ковром, как я понял, именовался тот самый “деревенский” половичок, что украшал бородинский дом Губерманов. Поставщиком же “именной” кости был известный этнограф и историк Михаил Членов (фамилия подлинная, клянусь!), привозивший из экспедиций в Бородино разные диковинки.

* * *

Первый поэтический сборник, прочитанный мной, “Дацзыбао по-еврейски”, был обнаружен на книжной полке среди книг разрешенных и в этом смысле обыкновенных, эту же книгу — настоящую бомбу, очевидно, просто забыли спрятать. “Какой-то идиот или провокатор прислал из-за границы обычной почтой. Вот полюбуйтесь — это же верняковый новый срок”. На обложке значилось имя автора — Игорь Гарик. Загадка для дураков — кто автор. Читать этот сборник, покуда его не увезла в Москву Тата, приходилось урывками, между рюмками, взять же книжку домой не разрешал Игорь. — “Пойми, старик, это опасно. Вот ты пойдёшь от меня с книжками, которые не любит советская власть, в потемках к тебе пристанут незнакомцы, скажут: — “Морда жидовская!” Что ты станешь делать? Не знаешь? Я знаю! Ты начнешь пинать их по яйцам, так? В итоге незнакомцы отметелят тебя до полусмерти. Книжки пропадут. Утром следующего дня с тобой очень вежливо будет разговаривать литературовед в штатском”. Пришло время, когда Игорь стал при мне читать свои стихи, и я запоминал их — старинная русская традиция! — с его голоса.

* * *

Восхищала Игоря Мироновича находчивость и изобретательность наших земляков, особенно языковая, острословие, достигающее порой высот виртуозности, “затейливая застенчивость” и многие другие вполне художественные приёмы. Приходит к нему однажды сосед Федор Угаров: “У тебя, Мироныч, не жена — золото! Захожу тут как-то одолжиться до получки, не знаю, с какого бока подойти… Печка, — говорю, — у вас замечательная. Не печь — произведение искусства… Так твоя и про печку со мной поговорила, и денег дала. Другая бы просто сказала: “Да пошёл ты, Федя, на …!” В другой раз пришел Федор с жалобой: “Баба-то моя к детям уехала, уже неделю как один. Без бабы мужику никак нельзя. Без бабы как… без помойного ведра!” А вот и Федина баба пожаловала: “Займите пятёрку до получки. Сын из армии приходит, встретить надо по-человечьи”.

Обожал Игорь пение и песни пожилых женщин-соседок (молодые и тогда не пели, и нынче не поют), собирающихся по праздникам вместе — поболтать, попеть за чаркой-другой. “Все эти хоры пятницкие, ансамбли декоративно- и декларативно-народные — на самом деле профанация народного, спекуляция на народном. Настоящее народное творчество представляют, скорей, эти вот нетрезвые бабки…” Не Бабкина, а бабки!

* * *

Застолья в доме Губермана, где все присутствующие чувствовали себя равными среди равных, носили исключительно благородный характер. Несмотря даже на то, что из вин, к примеру, здесь подавали вместо Бургундского или Рейнского — плебейскую “Чашму” — “бормотуху” (только её и продавали в тогдашних магазинах). Были и другие отклонения от “протокола”.

Притом, что никаких запретных тем не существовало, никому бы и в голову не пришло заговорить о чем-то низком, пошлом, да еще пошлым, нечистым языком. Не имели здесь успеха ни блатная речь, ни сленг, убогая лексика юнцов. За ненадобностью. Поэтому новичку, погруженному в непривычную культурную среду, сподобившемуся благодати чистого, высокого общения, грозило страшное потрясение. Ему после светских любезностей и драгоценных цитат из Пушкина и Ахматовой, к которым только-только привыкли уши, предстояло вновь услышать то, от чего светские уши “вянут” немедленно. Такую едрёну феню, такой мат, что хоть святых выноси! Да еще из уст хозяина, коренного московского интеллигента, своего, конечно, в доску, мужика — “Мироныча”, но все равно ведь… ИНТЕЛЛИГЕНТА!

Ненормативной лексикой Игорь пользовался совершенно профессионально, то есть как филолог. Он ею не пренебрегал, справедливо считая, что она есть законная, неотъемлемая часть живого великорусского языка. Едва ли не самая живая, общедоступная и общеупотребимая часть! Впрочем, это отдельная тема. Скажу только, что мат в сибирском доме Губерманов если и звучал, то это был мат особенный. Не тот, коим цементируют речь наши соотечественники, а мат фольклора, преимущественно городского, мат анекдотов, побасенок, крылатых выражений, ситуативный мат. Одним словом — мат преимущественно ЛИТЕРАТУРНЫЙ. Так вот, ни Игорем, ни его собеседниками мат не культивировался, а, скорее, транслировался, прибегали к нему только тогда, когда он и должен был звучать. В этой семье “в законе” были не только живые слова и мысли Пушкина и Монтеня, но и озорная русская матерщина. Ведь Пушкин “Тени Баркова” это тот же самый Пушкин, творец “Евгения Онегина” и необыкновенной чистоты “Капитанской дочки”. А фольклор — та же самая литература и автор ее — народ, как принято считать…

Прекрасный писатель, мудрец Ю. Карабчиевский говорил: “Это два различных мира: дом, где кормят, и дом, где не кормят”. В доме Губерманов сразу после “здрасьте” приступали к кормлению гостя, хоть и в два часа утра! То есть не предлагали поесть, а подносили еду. — “Володя, не пижоньте, садитесь немедленно за стол, в вашем возрасте есть хочется всегда”. “Химик” Губерман, живя на весьма скромную зарплату, содержал семью (летом приезжала еще и дочь Татьяна), кормил-поил своих многочисленных гостей, москвичей и бородинцев, покупал книги, давал взаймы… Помогали и ему. И частные лица, в том числе иностранцы. И благотворительные организации. Помню, как некто однажды прислал половую краску! В годы глубокого застоя, то бишь развитого социализма, дефицитом было все мало-мальски нужное человеку, от презерватива до автомобиля. Идя в гости к Игорю, друзья прихватывали с собой кто пару бутылок “Медвежьей крови” (болгарское вино), а кто и баночку груздей. — “Роскошное вино, прекрасные грибы!” — восторгался он.

Игорь Губерман

Я в зеркало вчера себя увидел

и кратко побеседовал с собой;

остался каждый в тягостной обиде,

что пакостно кривляется другой.

* * *

На любое идейное знамя,

даже лютым соблазном томим,

я смотрю недоверчиво, зная,

сколько мрази ютится под ним.

* * *

Слежу без испуга и дрожи

российских событий пунктир:

свобода играет, как дрожжи,

подкинутые в сортир.

* * *

Уже мы в гулянии пылком

участие примем едва ли,

другие садятся к бутылкам,

которые мы открывали.

* * *

Еврей опасен за пределом

занятий, силы отнимающих;

когда еврей не занят делом,

он занят счастьем окружающих.

* * *

Мне слов ни найти, ни украсть,

и выразишь ими едва ли

еврейскую темную страсть

к тем землям, где нас убивали.

* * *

Мы столько по жизни мотались,

что вспомнишь — и каплет слеза;

из органов секса остались

у нас уже только глаза.

* * *

С высот палящего соблазна

спадая в сон и пустоту,

по эту сторону оргазма

душа иная, чем по ту.

* * *

Хмельные от праведной страсти,

крутые в решеньях кромешных,

святые, дорвавшись до власти,

намного опаснее грешных.

* * *

Когда текла игра без правил

и липкий страх по ветру стлался,

то уважать тогда заставил

я сам себя — и жив остался.

* * *

Прекрасна в еврее

лихая повадка

с эпохой кишеть наравне,

но страсть у еврея —

устройство порядка

в чужой для еврея стране.

* * *

Хоть запоздало, но не поздно

России дали оживеть,

и все, что насмерть не замерзло,

пошло цвести и плесневеть.

* * *

Создателя крутая гениальность

заметнее всего из наблюдения,

что жизни объективная реальность

дается лишь путем грехопадения.

Владимир Гревнёв Публикации 29 Мар 2012 года 132 Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.