Учёный, просветитель, гуманист — таким был мой отец
Андрей Ильич Чудояков. Ученый, профессор пединститута, основатель кафедры шорского языка и литературы… Шорский народ считает его своим духовным лидером, вдохновителем. И не случайно: так много сделал А.И. Чудояков для возрождения и развития национальной культуры. Неутомимый исследователь (за годы работы в пединституте им собрано огромное количество образцов национального фольклора — эпических поэм, сказок, легенд), талантливый преподаватель, наставник (Чудоякова прекрасно помнят и шорские, и русские его студенты)… Кроме этого, с полным правом Андрея Ильича можно назвать общественным деятелем — без его горячего участия, настойчивости, заинтересованности вряд ли осуществились бы такие проекты, как создание кафедры шорского языка и литературы, издание учебников для шорских школ… «Ростки семян идут вверх и вниз. Срежь нижние, то есть корни, — растение погибнет. Так и человек», — когда-то записал Чудояков.
Воспоминаниями о своем отце делится дочь А.И.Чудоякова Алла Андреевна Сербегешева.Жизнь отца была совсем не гладкой, ведь родился он в глухом шорском селении Карай, что стоит до сих пор на берегу полноводной красавицы Томи.
Когда началась война, моему отцу было тринадцать лет. Старшего брата забрали на фронт. Забот прибавилось — в семье брата было трое малолетних детей. Голода не испытывали: мой дед Илья Егорович Чудояков был охотником. Тайга, река — рядом, мясо и рыба в доме были всегда. Спасали и кедры. Отец вспоминал, как жевали молочной спелости шишки… Но нужны были хлеб и одежда. В колхозе (там работала вся семья, включая детей) денег не платили. Деньги можно было заработать только в шахте. В шахту брали в то время с шестнадцати лет. В 1943 году Андрею Ильичу исполнилось пятнадцать, но он прибавил себе один год и устроился работать на шахту. «Я рос крепким, рослым, здоровым, — вспоминал отец. — Внешне разница в один год не была заметна. Рабочих рук не хватало, и никто особо проверять документы не стал». Изменение годов рождения детей в сторону увеличения их возраста в те времена происходило довольно часто — шла война…
Доучиться в деревенской школе, до которой отец бегал за пять километров, не удалось. Вечернюю среднюю школу окончил только в армии, в которую его призвали в год окончания войны — в 1945-м. С другими новобранцами отправили на китайско-маньчжурскую границу. В Китае он служил семь лет. Отец вспоминал, что «Войну и мир» впервые прочитал… часовым, на посту, стоя около окна. А вот о самой войне рассказывал очень мало. Помню только такой характерный случай. Их боевой пулеметный расчет (отец был командиром) посадили на танки — наши шли в атаку. От взрыва отец слетел на землю, сколько пролежал — не помнил, потом встал и пошел. И только лет в 50 пришел к доктору: «Спина болит». Врач сделал вывод: был перелом, со временем затянулся.
Когда вернулся наконец домой, в Россию — твердо решил: буду учиться! Поступил в Казахский университет имени Кирова на филологический факультет. Будущей его специальностью была журналистика. Но рвался в науку — дипломная работа была посвящена шорскому фольклору. Какое-то время отец работал по распределению редактором районной газеты в целинном Казахстане. (Судьба вела? Там встретился со своей будущей женой Галиной Ивановной.) Но, видно, и там чувствовал истинное призвание. Родной фольклор, милая сердцу и слуху речь, родина звали к себе неудержимо… Правдами-неправдами получил направление от районной газеты в аспирантуру в Институт мировой литературы имени Горького в Москве.
Кстати сказать, очень поддержала отца в этом решении (как и раньше, при поступлении в университет) его мать, моя бабушка — Аксинья Степановна. Простая, малограмотная крестьянка из шорского села, она была умна каким-то исконно природным умом, обладала и другими бесценными качествами, например, тонкой интуицией, даром предвидения. Для отца — он всегда подчеркивал это — его мама была образцом женщины, хозяйки семейного очага. Он очень любил, просто боготворил мать. Случилось так, что Аксинья Степановна тяжело заболела, когда отцу надо было отправляться в Москву. По закону шорцев присматривать за престарелыми родителями должен именно младший сын, которым и был Андрей Ильич. «Мама, я не поеду», — заявил он, видя, что мать в плохом состоянии. Но мать рассудила мудро и дальновидно: «Сынок, я свою жизнь прожила, ты останешься — ничем не поможешь. А мне будет спокойней знать, что ты время не потеряешь, учиться будешь». Уже в Москве утром одного из дней отец почувствовал, что мамы не стало. А вечером принесли телеграмму…
После аспирантуры Андрей Ильич бессменно работал в Новокузнецком пединституте. Каждый год ездил на каникулах в шорские села, встречался со сказителями-кайчи. (Такие экспедиции он практиковал задолго до своей работы в вузе.) Торопился записать, зафиксировать на магнитной ленте, в тетради национальный фольклор. Пока живы были его носители, сохранившие в памяти предания веков… Язык умирал, с ним умирала культура. (Сегодня, например, осталось в живых не больше двух кайчи — исполнителей шорского героического эпоса.) Отец не мог, не хотел с этим примириться. Он любил свой небольшой народ, его обычаи, традиции и то, что эти вековые традиции и обычаи закрепляло, — наш самобытный фольклор. В такой преданной и верной любви ничего удивительного нет: отец вырос в тайге, весь этот таежный, горный край с чистейшими родниковыми речками был ему знаком до последнего кедра, переката и плеса. По сердцу ему была и жизнь в маленьких таежных улусах, где человек кормился тем, что давала ему тайга, натуральное хозяйство. Как можно, чтобы люди, которые в этих благословенных местах жили, не оставили копившегося веками духовного богатства тем, которые будут жить после? «Фольклор — это голос земли и народа», — писал А.И. Чудояков. Пока жив воплощенный в слове дух народа — жив и сам народ.
Экспедиционной своей деятельностью отец занимался, что называется, на общественных началах, без всяких командировочных удостоверений, я это хорошо помню. Тащил с собой в тайгу, за многие километры тяжеленный магнитофон старого образца, который весил, я думаю, не меньше двадцати килограммов… Посещая отдаленные села, сделал вывод: народ живет в крайней нищете. Помнил случай. Хозяйка поставила перед ним — гостем — все самое лучшее, а сама села есть отдельно. Присмотрелся: перед ней разложены одни огурцы… Да что там говорить! Даже электричество пришло в шорские села много позже, чем во все остальные поселения. Моя бабушка Аксинья Степановна, рассказывал отец, радовалась, когда зажгли наконец «лампочку Ильича» — ведь до того сидели с лучинкой: «А теперь хоть на порог садись и штопай».
…Собирать материал было непросто. Например, кай (исполнение эпических поэм) был длинным и трудоемким, и, по традиции, ночным действом. Мне довелось присутствовать при этом. Кайчи начинал свой рассказ в окружении зрителей (это были в основном мужчины). Рассказ прерывался горловым пением, игрой на кай-комусе, публика по ходу делала свои замечания, одобряла или осуждала действия героя. Если история не заканчивалась за одну ночь — кай продолжался в следующую ночь и так далее.
Свои научные изыскания отец приводил в порядок, писал комментарии. Архив после него остался богатейший — одних только героических поэм записано около тридцати. Километры пленки, сотни тетрадей…
Научной и преподавательской деятельностью отец не ограничивался. Его называют в нашем народе духовным лидером. Так оно и было. Он мечтал возродить преподавание родного языка в школах, открыть национальные школы или хотя бы классы, издавать учебники на шорском языке. (В 30-е годы все это было.) Видел, как тяжело живет в глубинке народ, пытался привлечь внимание властей, обратить их к проблемам простых людей. Бился за эти идеи всю жизнь, писал обращения, письма, ходатайства в ЦК КПСС, в правительство, лично Председателю А.Н.Косыгину. Не останавливали даже официальные бумаги типа: «Облоно считает нецелесообразным открытие национальных школ для шорского населения, издание учебников на шорском языке из-за малочисленности этого населения». Помню, после одного из писем отца в Москву приехал в город заместитель министра образования РСФСР. Отцу не могли сообщить: дома у нас долгое время не было телефона, это уже потом, к очередной дате со дня окончания войны, отцу, как ее участнику, установили телефон. Высокий гость пришел к нам домой. Помню, как разволновался мой скромный папа…
Идея объединения шорцев в ассоциацию тоже принадлежит ему. Хотя человеком он был далеким от политики, не рвался в официальные лидеры, делом жизни считал науку, но стоять в стороне от общественных веяний и запросов не мог себе позволить. Может быть, куда более весомым был бы его вклад в науку, если бы он оставался тем, к чему был призван, — ученым, исследователем. Но таков был характер отца: делать то, что нужно. А нашему народу в тот момент нужны были общественные деятели, способные влиять на умы и сердца. И папа взял на себя часть этой миссии…
А вот свой творческий урожай, увы, не собрал. При его жизни вышла в свет только одна книжечка собранных им легенд и преданий — «Девять бубнов шамана». (Конечно, не считая публикаций в научных журналах. Кстати, как ученый-тюрколог, он пользовался широкой известностью и уважением в научном мире. В его архиве хранятся письма, подписанные известными российскими филологами.) Жизнь Андрея Ильича оборвалась весной (он умер 8 апреля 1994 года), и этой же весной должен был состояться первый выпуск студентов его любимого детища — кафедры шорского языка и литературы (поддержал идею создания кафедры бывший ректор НГПИ Валентин Ксенофонтович Копеин, мы ему благодарны). Сороковины совпали с последним звонком… И академический том «Шорский героический эпос», над которым Андрей Ильич работал в последние годы своей жизни в Институте филологии Сибирского отделения Академии наук, тоже дорабатывался и вышел после его смерти. Так же как «Этюды шорского эпоса», сборник «Шорские сказки, легенды»…
Я хочу привести в порядок архив — наследие Андрея Ильича — и все, что можно, издать.
Слово — это дух народа, слово — от Бога. Отец всю свою жизнь боролся за то, чтобы сохранить наше национальное слово. Он немало для этого сделал.
…Прошло больше десяти лет, как папы нет. А его помнят. И говорят о нем только добрые слова. Он любил свой народ. Вот поэтому и живет о нем память. К семидесятилетнему, посмертному, юбилею проходила научно-практическая конференция, посвященная памяти А.И. Чудоякова. Нашли однополчанина отца из Междуреченска — Николая Вострикова. Он выступал с воспоминаниями. Это память. В родном селе улица названа его именем — и это память. Отца похоронили на нашем родовом карайском кладбище — каждую весну, еще до нас, приходят сюда коммунальные службы и наводят подобающий порядок. Материалы об отце хранятся в музеях. Отпраздновала свое пятнадцатилетие созданная А.И. Чудояковым кафедра. В школах-интернатах Горной Шории изучают ребятишки родной язык по шорскому букварю. Имя профессора А.И. Чудоякова увековечено на здании педакадемии. Память живет. Я думаю, так всегда бывает, когда человек жил честно и сделал все, что мог.
Записала
