Творчество как смысл жизни
— Анекдоты из больницы исчезли. Так скучно. Где музей — не знают. Говорят только о пенсии. И пенсия-то у шахтеров пять тысяч. Представляешь, он всю жизнь в этом забое в полусогнутом состоянии… Кашляет, хрипит. Мне, говорит, в больнице год жизни подарили. Я еще год проживу. А врачи здесь герои просто. Такие тяжелые больные! Каждого надо выслушать, каждого успокоить. Эта девчонка-медсестра ни разу не сорвалась. У нее не было сменщицы, и она в отделении дневала и ночевала. — Николай Ротко несколько дней как вышел из больницы и был перенасыщен тяжелыми впечатлениями.
— Я не вышел. Я ушел. Еще числюсь там, — уточняет Николай.
Первое, что сделал, придя домой, выдавил из тюбиков краску на палитру на целый стол. Красить холсты для него — значит жить. Абстрактный натюрморт, яркий, жизнерадостный.
— Мои цветы, — объясняет мне.
— Это в Шалыме или в Османе?
— Ну, это условно. Это образ, понимаешь?
Переполненный драматическими впечатлениями от больницы, он спасался в фейерверке красок, словно после тяжелой дороги жадно припал к ручью. Написал холст метр на метр двадцать залпом, не отрывая руки, на одном дыхании.
— Соскучился просто. Меня раздражала больница. В мастерской-то повеселее, — признается Николай.
Готовый холст стоял у стены. А на мольберте был начат другой. Углем нарисован какой-то забавный сюжет, голова игрушечного зверя в центре, а может, что-то совсем другое. Левый верхний угол тронут красками.
— Это фигуративная живопись? — употребила я любимое словечко искусствоведов.
— Да кто его знает? — ответил Ротко. Художники, даже если они принадлежат к академикам, как Николай, я заметила, не любят терминологии.
— Когда сделаю, будет живописный образ, — пояснил мне и добавил: — Это “Кукольный театр”. Я его под впечатлением от встречи с режиссерами написал, которых ты летом ко мне приводила.
Действительно, в июне в Театр кукол приезжал из Тегерана Эсмаил Шафии — продюсер, режиссер, профессор. Он и режиссер нашего Театра кукол Юрий Самойлов были в восторге от посещения мастерской Ротко, от обаяния личности художника. Гостей одарил Николай и дорогими каталогами, альбомами и даже пейзаж вручил иранскому гостю. И вот через несколько месяцев, оттолкнувшись от воспоминаний, взялся за кисть.
— Напишется когда, все, конечно, будет по-другому, — посвящает меня Николай в “свою кухню”. — “Кукольный театр” я вчера начал. За лето я все же сделал штук двадцать холстов.
13 сентября заслуженному художнику России, члену-корреспонденту Российской академии художеств Николаю Ротко исполнится шестьдесят пять лет. У художников принято свои юбилеи отмечать персональными выставками, что-то вроде творческого отчета.
— Я, конечно, могу заполнить зал. Шестьдесят работ у меня есть. Но я не хочу устраивать ретроспекцию. Хочу показать что-то совершенно новое. Сейчас не буду персональную делать. “Окно” будет в расписании, выставлюсь. И в Москве, в Академии, покажу новые работы.
Все, кто попадает в мастерскую Ротко впервые, замечают, что отсюда не хочется уходить. Погружаешься в какую-то волшебную ауру. Я прихожу к нему часто, по поводу и без повода и, надо сказать, пресыщения не испытываю. Мы свои люди, и он нередко предъявляет мне массу претензий, впрочем, не всегда по правильному адресу. И сетования на сегодняшнюю жизнь художников приходится выслушивать периодически.
“Ермаков мог в мастерскую прийти, поговорить”. Особая боль — государственный музей не покупает произведений художников.
— Я не говорю про новокузнецких авторов. “Генералов” не покупают. А раньше и новокузнечан каждый год приобретали, — говорит Николай.
Кстати, у Ротко эта проблема стоит не так остро, как у других. Но ему хочется, чтобы его произведения оставались в музее, а не у частных лиц, людей, не всегда разбирающихся в изобразительном искусстве.
— Не буду продавать. Буду жить на пенсию и стипендию, которую платит Академия, — вдруг делает он вывод.
Настроение имеет свойство меняться. Неизменно у него одно — желание работать. Стоять у холста, создавая свой, особенный мир, для него и счастье, и способ жить. Его спасение в радости, а радость — в творчестве, и само его творчество звонкое, жизнерадостное, потому что оно — смысл жизни.