Территория любви

В городском драматическом театре идут репетиции спектакля по пьесе Виктора Астафьева «Прости меня», посвященного 60-летию Великой Победы. Ставит спектакль Сергей Болдырев, известный нам по спектаклю «Чайка». Мы попросили Сергея Григорьевича рассказать о новой работе.- Сергей Григорьевич, почему ваш выбор остановился на Астафьеве?
— В свое время я поставил в Минусинске его «Черемуху». Тогда мы и познакомились с Виктором Петровичем, сдружились. Спектакль имел определенный резонанс. Астафьев даже сказал мне: «Спасибо тебе. Ты этим спектаклем вернул меня в театр». Тогда я и обещал поставить «Прости меня». У него всего две пьесы, которые он сделал по своим повестям «Черемуха» и «Звездопад». К сожалению, при его жизни мне не удалось сдержать свое обещание. Но вот коли мне предложили в вашем театре сделать спектакль ко Дню Победы, я воспользовался случаем, дабы не только отдать дань памяти всем, кто остался в той войне, но и памяти Виктора Петровича Астафьева. Я Астафьева очень люблю. В пьесе «Прости меня» нет войны как таковой, с перестрелками, взрывами. На театре играть истории со взрывами и пулеметными очередями сегодня, мне кажется, достаточно наивно, потому что рядом есть кинематограф. А наша история очень театральна. В ее центре любовь медсестры и раненого солдата. Здесь тема смерти, тема милосердия и любви, а война идет фоном. Сама тема этой истории находится в развитии моей собственной внутренней тематики.
— Что вы имеете в виду?
— Это разговор долгий, потому что это вся моя жизнь, и в том числе на театре. Но вы же видели «Чайку»… Из «Чайки» я перешел в «Вишневый сад». Если говорить на уровне простом, то тема одна — с земли уходит любовь, уходит дух человеческий. В одном случае, как в «Вишневом саде», это уходящее невозвратно. В «Прости меня», несмотря на такую жестокую ситуацию, как война, внутри этого апокалипсиса люди сохраняют любовь, веру, чистоту, милосердие вопреки смерти, вопреки всему ужасу этой войны. Мое желание, чтобы люди взглянули внутрь себя и подумали, почему сегодня мы теряем дух человеческий. Ведь в войну-то выиграл этот дух, выиграли любовь, надежда и вера.
— У вас был кто-нибудь на войне?
— Да, конечно. Мой дед Болдырев погиб в 43-м году в Усть-Каменке, под Орлом, вынося с поля боя своего командира. Они подорвались. У меня дядька был, царствие небесное, муж моей тетушки, Иван Галочкин. Он в семнадцать лет ушел на фронт, на Эльбе был ранен. Эта война лишила его возможности продолжиться в детях своих. Моя бабушка Елизавета Кузьминична в 43-м году после гибели деда в 33 года осталась одна с пятью детьми. Эта война у меня в генах. Но дело даже не в этом. Та же бабушка, несмотря на собственную трагедию, не только подняла пятерых детей, но вокруг себя собирала много чужих детей, маленьких и больших, и я почти до 40 лет думал, что у меня такая огромная кровная родня. Она чужих согревала и выращивала, как своих.
— Сергей Григорьевич, наверное, по-разному складываются отношения с театрами. Как сложились они у вас с нашими артистами? Я знаю, что они-то в вас влюблены.
— И я в них. А разве по «Чайке» не видно? К счастью, за много лет я не превратился в варяга, который приезжает, делает очередную поделку и срубает деньги. Вот я здесь сейчас репетирую, здесь живу, и лучше этих артистов для меня нет. Только так. Ничего не может вырасти вне территории любви. Когда есть любовь, тогда можно что-то делать.
— Полчаса назад на репетиции я видела, как вы подбирали музыку. Понимаю, что вы сделали это раньше…
— Я продолжаю ее искать. Одно дело, когда просто слушаешь, а я делаю набор со Стасом Кудряшовым, звукорежиссером, теперь пробую пристроить ее к сценам.
— Чья это музыка?
— В основном двух моих друзей, одного покойного, гениального, на мой взгляд, музыканта Сергея Курехина. Другой, ныне живущий, тоже, на мой взгляд, фантастический музыкант Владимир Раздобурдин. Еще не выстроился звукоряд, поэтому сейчас сложно говорить. Но мне бы хотелось… Вот я подбираю музыку, и мы со Стасом называем ее «Тема смерти» или «Тема милосердия», чтобы понимать, что реализовывать через звукоряд. Для меня музыка не есть аккомпанемент. Это одно из средств сделать ту или иную сцену более выпуклой, выразительной.
— Автор сценографии Николай Вагин? Это не первый ваш с ним спектакль?
— Это третья работа с ним. Первая состоялась, когда я в Иркутске был главным режиссером Охлопковского театра. Тогда я с Колей сделал по «Маленьким трагедиям» спектакль «Хвала тебе, чума!»
— Что вы хотите от него в «Прости меня»?
— Во-первых, там уже Астафьевым задумана среда. Действие происходит в медсанбате, поэтому это — койки, это простыни, это раненые больные. Мы с Колей решили, что это должен быть такой островок между жизнью и смертью. Поэтому у Астафьева здесь очень легко и просто гуляет смерть, материализованная в молодую женщину.
— Мы привыкли, что смерть — это старуха с косой, а у вас она молодая и красивая.
— Я особо никогда ничего не выдумываю, я просто умею читать автора и интерпретировать его, переводить его поэтический язык на язык театра. У Астафьева не говорится о возрасте смерти, но по ее поступкам понимаешь, что это красивая, эротичная и молодая особа. Когда ребята находятся между жизнью и смертью, с одной стороны у них медсестра Лида, олицетворяющая милосердие и любовь, а с другой стороны — смерть. И наступает момент, когда смерть начинает манить к себе умирающего. В чем еще гуманистическое начало Астафьева? Смерть старается сделать переход из одного состояния в другое тихо и достойно. Ребятки эти и так хватили всего, и если суждено кому-то уходить, то Астафьев не может себе позволить уводить из этой жизни жестоко, грубо. Потому что это не поле боя, тогда и смерть бы имела другой вид. А здесь медсанбат, здесь белая простыня, белые бинты.
— Ходят разговоры, что вас сватают в наш театр на роль главного режиссера.
— Для меня отношение с театром — это как повенчаться. Со стороны директора Николая Петровича Анищенко и со стороны артистов мне было сделано предложение еще в процессе работы над «Чайкой». Все предлагают мне руку и сердце, а я не то чтобы ломаюсь… У меня как у главного режиссера уже было два театра — русский драматический в Абакане и Охлопковский в Иркутске, о котором я уже упоминал. Я должен вслушаться в себя. Я уже не такой молодой. Должен понять, хватит ли меня на третий театр. Мне нравится он, и я влюблен в его актеров, в тех, кто работает здесь. Я решу эту проблему в ту или иную сторону очень скоро. Но для меня это, повторяю, шаг серьезный, как повенчаться. И если я пойду на это, то это, наверное, будет мое последнее венчание.