Публикации

Сокровенные встречи

Любовь Никонова. «Мир благословенный». Книга прозы. Издательство «Сибирский писатель». Кемерово. 2006 год.Эту прозу надо пить мелкими глотками, смакуя и вдыхая ее душистый аромат. Написанная «буквами спокойной красоты», она имеет и вкус, и запах, и цвет. Ее можно потрогать — она плотная, крепкая, без зазоров, присущих так называемой «прозе поэта», ее осязаешь, воображаешь. Виртуозная простота — «неслыханная», согласно формуле Пастернака, в которую однако, несогласно поэту, не впадаешь, как в ересь, а в которой растворяешься без остатка.
Книгу прозы нашего замечательного поэта Любови Никоновой составили, собственно, две книги, жанр которых, наверное, можно определить как «заметы сердца» — признаться, попытка назвать их «лирическими повестями» и «художественно-публицистическими произведениями» показалась мне казенной и далекой от сути: оно, может, и так, да не так — мимо.
Писанный в течение долгих лет «Мир благословенный» (и сегодня, видимо, пишется), толчком для которого можно считать размышления философа и богослова Сергия Булгакова «о первоначалах жизни»: «Человек существует в человечестве и природе. И образ его существования дается в его рождении и родине…», где родина — скорее, теплое, материнское в противовес холодному и казенному отечеству, устремлен «к самому сокровенному и дорогому — к простенькой степной приволжской Владимировке, которая чем дальше, тем почему-то ближе».
«В поволжской деревушке, заносимой снегом зимой и пылью летом, томила меня тоска по странствиям», — пишет Любовь Никонова в пятой тетрадке замет «Перед чудом жизни», составляющих первую книгу двукнижия «Мир благословенный». Это тоска по странствиям в поисках чуда жизни когда-то вытолкнула поэта в большой мир. Но время петлисто, оно возвращает к истокам — к сокровенному.
«По утрам над Владимировкой струится печной дым. Этот дым пахнет кизяком и кисловатыми лепешками. Это дым моего детства и моего отечества. Своими душистыми частичками проникает он в кровь, достигает первичных, младенческих клеток мозга и дает всему существу сладостное умиротворение и пречистое блаженство.
Так растекается мартовский снег по проталине и обнажает плоские прилизанные островки зеленой травки.
Так тает сахарная роса на землянике.
Так опадает невесомая пена на парном молоке.
Так дышит нежное темечко новорожденного».
Это из первой тетрадки книги «Перед чудом жизни», озаглавленной «Земля, на которой вырастают фиолетовые цветы». В ней о родителях, о соседях по Владимировке — о мире людей, о простых сельских занятиях, скажем, ужении рыбы. Боже, как она пишет об этом, возвращаясь к ужению рыбы в разных местах книги.
«Утленькая речка Грачевка почти неподвижна.
Она вечно дремлет.
На ее берегах, как колышки, как статуэтки, как заговоренные чалдончики, стоят суслики и зарастают травой черепахи.
Ее рыбы ленивы и вековечны. В омутах, опухших от тины, оглохших от тишины, разомлевших от духоты и безветрия, годами стоят на месте старые бессмертные щуки.
На обмелевших участках, не обращая внимания на летаргических осклизлых рыбин, плавают домашние утки и, хрюкая, пожирают ракушки тучные свиньи.
Под Желтой кручей — коровье стойло. Стадо пьет, медленно высасывая теплую воду из-под зеленого ковра микроорганизмов, под которыми поблескивают чешуей и опереньем красноперки.
Когда стадо уйдет, эти рыбы в красных перьях принимаются за навоз, оставленный в воде коровами, наедаются до отвала и впадают в спячку.
Я не советую тебе рыбачить на Грачевке, потому что грачевские нелюбопытные рыбины не включаются в игру: из-за своей врожденной вялости они игры не понимают.
А ведь поплавочная удочка — игральная снасть.
Обе стороны играют.
И когда на одном конце удочки замышляется интрига, на другом тоже не дремлют: какой шик, обманув опасность, снять насадку с крючка!
Каждый знает свое право в игре.
Но грачевских рыбин ты не расшевелишь. И даже если какая-нибудь клюнет, то не по увлечению, а по недомыслию — и получится трагедия: она или слишком глубоко заглотит крючок, заставив тебя мучиться с ним, обливаться ее кровью и отвращаться от ловли, или оборвет леску и уплывет с крючком в горле в какой-нибудь мрак, где и погибнет.
Для рыбной ловли более подходяща Чагра, где живут рыбы темпераментные, азартные, увлекающиеся».
Вспоминаю Аксакова и Паустовского его лучших книг. Но идем дальше. Следующая тетрадка книги Любови Никоновой называется «Летние картинки», где зрение как бы становится особо пристальным в рассматривании лягушек, кузнечиков, стрекоз, пауков, ласточек и прочей живности, описанной чудесным русским языком: «Это была серенькая полевая куропатка со своим выводком, сутулая курочка с тусклым изображением подковы на перьях брюшка, пернатая животинка, промышляющая растительной всякой всячиной, дикая квочка с десятью мальцами… Они нежились и блаженствовали, вытряхали на огород блох и дремали, носились по арбузным плетям за кузнечиками и расцарапывали ножками червячную почву огуречных грядок.
И для меня они были неприкосновенны — степная курочка и ее дети».
Последнее предложение, наверное, ключевое в понимании книги Любови Никоновой — мир чудесен — до слез, до кома в горле от восторга перед совершенством промысла Божьего.
Наверное, поэтому, опустив следующие тетрадки книжки «Перед чудом жизни», полные запредельно метких описаний («Ранетки жужжали, то впуская в свои цветы пчел, то выпуская», — ранетки жужжали, как здорово!), обратимся ко второй — «В сиянии любви и милости». Она многое объясняет.
«Подъезжающий к Владимировке, с любой стороны, путник видит издалека эту легкую, будто парящую в воздухе церковь, удивляется этому сияющему, в белых одеждах, строению среди бесконечных равнин и, возможно, испытывает древнее чувство паломника — чувство сокровенной встречи…
Мое детство было заполнено тихими шагами странников, паломников и богомольцев, притекавших во Владимировку со всего Среднего Поволжья…
Позже и я прошла некоторыми паломническими путями. И три источника благодати на земле (кроме родной Владимировки) стали для меня особенно притягательны: Русский Север, Киево-Печерские лавры и духовные места Москвы и Подмосковья».
Войдем следом за автором «во храм» русского духа, пройдем по святым местам, послушаем дивные истории о доброй воле и святой воде, о молении и отцах церкви, о людях — простых людях: «Бог почивает в простых сердцах». И когда закроется последняя (к сожалению!) страница этого чудесного двукнижия прозы Любови Никоновой, вдруг остро поймешь, как мало в твоей жизни красоты, как слеп ты и глух, и столько еще не видел. А как хочется видеть и дышать полной грудью, ибо «Русский человек живет в основном легкими. Не пищей, даже не водой, а воздухом. Духом. Много духа отпущено России. Оттого, наверное, так много в ней метафизики, оттого фантастична ее судьба».
И еще понимаешь, что мир — целиком, насквозь — пронизан светом Творения, равно освещающего и куропатку, и храм Божий. Во всяком случае, именно такое чувство у меня после прочтения книг прозы Любови Никоновой.

Савва Михайлов Публикации 10 Фев 2007 года 35 Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.