“Согра” памяти Галины Климовской
Десять лет тому назад мне передали тонкую (всего 123 странички с оглавлением) книжку “Согра”, автор которой — Галина Ивановна Климовская — ровным учительским почерком благодарила меня за “серию публикаций об истории моего родного Новокузнецка”. Книга была издана в университетском Томске.
Кто такая Галина Ивановна Климовская, я тогда не знал, но книга с ключевым для нашей котловины 1930 — 1950-х годов словом “согра” оказалась любопытной, да и Томск для меня город не чужой. Так что сведения об авторе, для которой Новокузнецк город родной, я добыл: доктор филологических наук, профессор Томского университета, автор известных учебников (“Русский язык. Теория (для средних школ)”, “Старославянский язык” и так далее), о сфере ее интересов красноречиво говорит спецкурс, который она читала лет 35, “Методология лингвистических исследований” или, к примеру, работа “Тонкий мир смыслов художественного (прозаического) текста, методологический и теоретический очерк лингвопоэтики”… То есть Галина Ивановна — прежде всего большой ученый.
Но “полудокументальное, на примере нескольких конкретных людских судеб, повествование”, как говорится в анонсе к книге (по-нынешнему говоря — нон-фикшн — невыдуманная литература), написано языком очень простым. И рассказывает, преломляясь через призму памяти (и филологической изощренности автора), о жизни (не о судьбе — это предполагает нечто достаточно законченное), точнее, коротком — 1940 — 1950 годов — отрезке из жизни жителей четвертого подъезда дома № 27 на улице Кирова. Стежок за стежком, на фоне грозных событий автор восстанавливает картину этого времени, сама участвуя в повествовании под именем Наташи Сенковской из квартиры № 29.
Дом № 27 до сих пор стоит на Кирова, по-прежнему выходя “торцом своим, именно подъездом № 4”, на “большое, сверх меры нагруженное шоссе, соединяющее Ковальск со Староковальском”. За этим шоссе и простиралась согра — огромное пространство до рек и гор, заполненное болотом, заросшим травой, — территория некоего природного оазиса, место для игр, работы и так далее. Нынче ничего этого, увы, уже нет. И потому “Согра” Галины Ивановны Климовской, которая на примере жителей одного подъезда одного дома показала как бы срез городской жизни своего детства, читается на одном дыхании — атмосфера схвачена тонко и точно.
Вы можете спросить, почему я взялся говорить о книге только спустя десять лет. Отвечу: наших сегодняшних рубрик “Город моей памяти” или “История города в фотографиях” тогда еще не было — мы только подбирались к мысли, что история ценна вовсе не перечнем официальных дат и событий, а тем, что происходило в ее глубине — судьбами живших в ней и подчас несвободных от нее (от ее “зигзагов”) людей. Теперь книга Климовской четко ложится в нашу канву.
Разумеется, выбрать главы для иллюстрации было тяжко — все в них подвижно, перетекает одно в другое, переплетается с другими “линиями судьбы”. А потом выбранные главы в соответствии с требованием газеты должны быть короткими. Вполне вероятно, что вы выбрали бы другие.
Адольф и Ева
Ведь надо же такому случиться: в добром шорском семействе Чиспияковых, обосновавшемся в Ковальске (а Горная Шория от Ковальска — вот она, рукой подать), двух детей, девочку и мальчика, родившихся за семь и шесть лет до Великой войны, назвали Евой и Адольфом… Была в те годы такая тяга к экзотическим, заграничным именам, особенно у тюркоязычных народов… И все было бы ничего, если бы не Великая война: по-домашнему выходило — Адик и Евочка, по-уличному — Адька и Евка… Нормально…
Но началась Великая война… И если на имя “Ева” округляли глаза только самые информированные взрослые, то уж Адольф — извините-подвиньтесь. Уже где-то в августе сорок первого в подъезде № 4 на стене появилась не допускающая разночтений надпись: “Адька гитлир”.
И ведь жили-то Чиспияковы не здесь, не в этом доме, а где-то еще, а сюда приходили только в гости к своим двоюродным брату и сестре Ниночке и Юрику Кузнецовым. Их отец, дядя Вася, тоже шорец, брат матери Адольфа и Евы, женатый на красивой русской тете Лене, не только дал детям русские имена, но даже свое имя и фамилию всей семьи поменял на русские, фамилию позаимствовав у жены: Кузнецовы. Вот у них и гостили часто Адька и Ева Чиспияковы — так часто, что прочно вошли в ребячью дружину подъезда № 4.
А связано это было с одной трагедией местного значения. У дяди Васи было ружье — старинное шорское охотничье ружье, не только надежное, но и красивое — инкрустированное перламутром. Досталось оно дяде Васе от его отца, охотника, а тому — еще от его отца. И вот из-за этого-то ружья дядю Васю Кузнецова, имевшего броню и на фронт не взятого (он был мастер-наладчик на комбинате), убили на охоте в охотничий сезон сорок первого года. Не на войне, а, считай, дома…
Хоронили его торжественно, всем цехом, с музыкой пронесли через весь центр Ковальска, а уж потом на Соколуху… Но горе тети Лены Кузнецовой от этого не было меньше: она надолго слегла, потеряла речь… Ниночка и Юрик враз оказались ни при чем…
И тут их тетя Тахтама, сестра дяди Васи, дотоле не очень-то жаловавшая русскую золовку, на полгода буквально переселилась в квартиру Кузнецовых — № 27. Варила, шила, мыла сразу на две семьи. Ее собственный муж был на фронте.
Так, в тесную обнимку, обе обезглавленные семьи и тянули лямку долгих, тяжких военных лет. Все четверо детей — Кузнецовы постоянно, Адька с Евой реже — бывали участниками всех игр: и в классики у подъезда, и в прятушки на скверах, и на Согре. И научили всех нескольким экзотическим шорским словам и полезным приемам обращения с простыми вещами: досточками, веревочками, проволочками. Именно они открыли Наташе и ее подругам ценное по тем временам качество съедобности ягод черного паслена (по-народному бздники) и мелких калачиков, в огромных количествах произраставших возле стаек и огородов.
В сорок четвертом из госпиталя вернулся тяжело раненный в ногу и руку, но живой отец Адольфа и Евы… Впрочем, к этому времени их в школе, а потом и вообще переименовали в Андрея и Елену (в честь тети Лены).
А еще через несколько лет уже от взрослых Ниночки и Юрика все еще красивая тетя Лена Кузнецова вышла замуж за солидного, самостоятельного человека, курить выходившего на балкон…
Ох-ох-ох! Все четверо детей, Кузнецовы и Чиспияковы, были красивы, умны, хорошо воспитаны, хорошо учились в школе, все потом что-то пооканчивали, в основном бывшие в те годы в большом спросе техникумы, а Нина — так даже и пединститут, литфак… И доводила свои орфографические навыки до профессионального блеска под непосредственным соседским руководством Ивана Ивановича Сенковского…
Нюра-дура с Абагура
Абагур — это подгородное, по отношению к Ковальску, село, быстро превратившееся в рабочий поселок при больших шахтах. Как Нюра при отсутствии регулярного автобусного сообщения добралась оттуда до города, в точности не знает никто, да и не интересовало никого, по правде сказать. Но видели ее — и слышали — в разных частях Ковальска, в том числе и в ближайших окрестностях дома № 27, главным образом возле магазинов.
По медицинским показаниям, Нюра была женский вариант Коли — маленькой головки. Но она обладала даром речи, голова у нее была нормальной величины, а лицо, когда она не кричит и не машет руками, как ветряная мельница, было даже красивое. Хотя так же, как бедный Коля, Нюра всегда была наголо острижена и плохо одета. И надо же было тому статься — что ее родной Абагур так коварно срифмовался с просторечной формулировкой ее диагноза: в Ковальске ее все и каждый знали как Нюру-дуру с Абагура…
Но по характеру, поведению и жизненным установкам она была полной противоположностью Коли — своего товарища по несчастью.
В город Нюра-дура со своего Абагура приезжала с одной, но важной и благородной целью: навести порядок на Ковальских улицах и в магазинах, вечно кишевших шумными, часто скандальными очередями.
А ведь сама по этим улицам Нюра ходила без соблюдения каких бы то ни было правил уличного движения: пересекала даже центральный проспект имени Молотова в любом месте и в любой момент, когда возникал к тому импульс. И ничего, обходилось…
Но что касалось нравственного облика и культуры поведения ковальчан, тут Нюра была строга и ни на йоту не отступала от выработанного ею собственного морального кодекса. “Ну, чего? — кричала она на дерущихся мальчишек, что в те времена случалось гораздо чаще, чем в последующие. — Ишь! Как дам!” Или: “Эй ты, мотри у меня! Паразит! — кричала она на пьяного, шатко-валко бредущего по улице.
Не любила Нюра таких, кто в шляпе или в очках, тем более если в том и другом одновременно. Это умонастроение многих в те времена она уловила тонко. Неотступно шла она по улице за носителями шляп и очков и, не умея точно и развернуто выразить сильное негативное чувство к ним, без конца повторяла универсальное: “Ишь… ишь… ишь…!
Зато военных Нюра уважала. К величайшему конфузу кого-либо в военной форме, встреченного ненароком на улице, она подстраивалась к нему в шеренгу, стараясь попасть в ногу, маршировала, высоко поднимая колени и нелепо маша руками, улыбалась во весь рот и воодушевленно выкрикивала на всю улицу: “Вперед!.. Гитлер капут!..”
А собак боялась… Те как-то тоже безошибочно и отрицательно реагировали на нее… “У‑у, зараза…” — бормотала Нюра, спасая свое достоинство, но быстро, смешно взбрасывая ноги, убегала…
А в магазине, где очереди, она чувствовала себя хозяином положения и стражем порядка. Проталкиваясь и продвигаясь по всей длине нервной очереди, Нюра выстраивала всех в одну цепочку и покрикивала: “Тиша, паразиты! Кому сказала — тиша! Ишь!” Люди посмеивались, оттаивали друг к другу, начинали шутить: “Нюра, а этот вот не стоял! Без очереди влез!” Нюра коршуном кидалась на нарушителя, крепкими руками брала за плечи и выпроваживала из магазина. Когда же он тут же снова входил и вставал на свое место, Нюра уже не узнавала его — и инцидент бывал исчерпан.
Иногда кто-нибудь из очередников, наконец-то достигший цели и отоваривший свои талоны, пытался угостить Нюру конфеткой или еще чем. Но нет, Нюра выходила из себя, воспринимала это как оскорбление при исполнении добровольно возложенных на себя обязанностей.
Часто в случаях, когда ковальчане не находили на кого-нибудь управы, говорили почти что всерьез: “Ну все! Придется звать Нюру… Без Нюры тут никак…” — и тогда уже не добавляли: дуру с Абагура.
А на Согре Нюра не появлялась: там было все в порядке, там бы ей не нашлось дела…
