Рифы моей памяти

Конец сороковых. Деревенская школа-семилетка. Ходить в школу не в чем, а учиться надо. Мудрая учительница говорит: «Вы будете учеными, инженерами. Принесете пользу Родине». Ей хотелось, чтобы мы все успевали по ее предметам. И она решила устроить своеобразный ликбез: назначить трех-четырех учеников на «подтягивание» неуспевающих. Сочувственно оглядев сверху вниз, она определила меня подучить математике и русскому языку мальчишку из достаточно обеспеченного дома. Там с фронтовых дорог вернулся хозяин, и семья как-то сразу поднялась, от их дома часто доносились мясные дурманящие запахи. Учительница надеялась, что при обучении их сына хозяева иной раз дадут мне кусочек-другой съестного.После уроков подхожу к изгороди, слышится злобный лай. Хозяйка, усмиряющая собаку, недовольна. Прохожу, разуваюсь в сенках. Оказывается, семья ужинает. Мне указывают место на лавке в углу, где рукомойник и помойное ведро. Ноль внимания на «учителя», зато я смотрю, как они облизывают пальцы. От голода в моем животе начинается переполох. Встает хозяин, сытно отрыгивает: «Как это получается? Живем в достатке, а наш сынок плохо учится. А этот (показывает на меня пальцем) безотцовщина, босяк — и на тебе!»
Жена его исподлобья, с отвращением взглядывает на меня. Но я не тушуюсь: я при исполнении. Встает из-за стола и сынок, вытирает жирные губы, потягивается. И наконец-то позволяет мне прочесть условие задачи. Потом мы разбираем предложения. Нет, не давали они мне никакого кусочка. Позже я читал книжку «Под знаком «Ост». Автор, будучи подростком, был угнан в неметчину, в неволю. И он спрашивал в конце книги: «Почему мне никто из зажиточных немцев ни разу не дал кусочка хлеба или чего-нибудь еще? Я был голодным ребенком, просил их. Почему?»
Внимательно наблюдал я за пришедшими с фронта: я же был без отца, мне было интересно. Многие из них не спешили работать. Размазывая пьяные слезы, они рассказывали, что их было мало, а врагов вокруг — сотни. «Трудно держаться бойцу одному…» — и в слезный рев.
Как-то получилось, что пришедшие с войны определились в бригадиры командовать женщинами-одиночками, такими, как моя мать. У нас в Сибири не было оккупации, это было там, на западе, далеко от нас. Говорили, что на территориях, временно занятых врагом, злобствовали и издевались больше, чем фашисты, свои же, местные. Наши несчастные женщины попали под такую же «оккупацию».
Помню каменный карьер. Моя мать с группой донельзя исхудавших женщин ломами долбили бутовый камень, складывали в кучи неподъемные глыбы и затем грузили на телеги. Краснорожий бригадир-надсмотрщик орал на женщин непотребными словами. Только потом, пройдя многие науки, я узнал, что матерщина — не русское изобретение, а международный язык гомиков, дегенератов-вырожденцев. Мы, босоногие ребятишки, почти беспризорники, бегали вокруг карьера, бросали друг в друга камни — играли в войну. А я старался попасть камнем в краснорожего.
После семилетки я решил оставить учебу, пойти в трактористы: «Веселее гудите, родные, нам в поход отправляться пора». Мать в слезы: «Учись, я неграмотная, мне трудно в этой проклятой жизни. Может быть, тебе удастся выбраться из этой ямы». В потертой фуфайке и кирзовых сапогах, с мешком за спиной, а в мешке булочка несъедобного хлеба, отправился ученик за пятнадцать километров в среднюю школу. Заканчивались пятидесятые годы. После окончания встал вопрос о паспорте — не дадут, если не будет заветной справки из сельсовета и от председателя колхоза, что они не возражают отпустить меня из деревни. Мать падала в ноги, кое-как выпросила справку.
В райцентре, в здании органов занял очередь за разрешением на паспорт. Друг за другом безмолвно стояли полдня. Повезло, попал на прием. Форма не вмещает сидящего при исполнении. «Зачем тебе паспорт? Ты должен пахать-сеять!» «Я летчиком хочу стать», — выдавил я из себя, изнемогая от голода.
С особой теплотой вспоминаю город Кемерово, работу на стройке по комсомольской путевке. В свободное время занятия в аэроклубе, в отделении спортсменов-парашютистов — 77 прыжков. Готовился в армию, было предписание в ВДВ. Но неожиданно сдал экзамен выездной комиссии в Томский университет. Университет! Слово это заслонило тогда все.
Вот идут занятия по политэкономии социализма, разбираем тему о благосостоянии колхозного крестьянства. Преподаватель зачитывает газетные материалы, речи Никиты Сергеевича Хрущева. «Колхознику незачем иметь приусадебный участок и огород, а также домашних животных. Они отрывают его от работы. Все, что нужно, наш колхозник может получить в родном колхозе: мясо, хлеб, молоко, овощи, мед…» «Нет этого там и не будет», — говорю я своим одногруппникам. «Ну, ты у нас темный колхозник. Ты не понимаешь линию нашей родной партии», — отвечают они, смеясь. Наверное, далеко пошли эти ребята. А тут и лозунг: «Догоним и перегоним Америку по мясу, молоку и маслу!»
Приезжаю домой в деревню к матери. Она только что вернулась из похода, рассказывает, плакать не может: «Косить сено запретили… Мы собрались и повели своих коров в райцентр, за шестьдесят километров, на сдачу — на мясо. Сдали за бесценок, по упитанности ниже средней. Я-то — одна, проживу, а у кого дети? А ты посмотри на огород. Половина заросла травой. Пришли уполномоченные, забили кол посредине, запретили садить картошку на другой половине. «Чтобы я не отвлекалась, только работала».
Хочу узнать у преподавателя диалектического материализма, выполнили ли мы обязательства, догнали ли Америку? «Кажется, по молоку догнали», — отвечает. «А по мясу?» Он внимательно посмотрел на меня: «Ни у кого больше не спрашивай, советую».
Далее мы изучали, что только у нас в стране неисчерпаемые запасы полезных ископаемых. Походив по горам в разных районах, теперь я знаю, что они очень даже исчерпаемые, особенно нефть и газ. И то, что имеем, мы не храним, а вывозим за бесценок: алюминий, железо, уголь. Но это — уже другая история.