«Разве должно было быть иначе? Мы платим за всех, и не нужно сдачи!»
Идея единения страны угнездилась, кажется, в сердце каждого россиянина. Особенно чиновного — по долгу службы помимо прочего. Даже партия у нас, уверенно побеждающая на выборах, носит название «Единая Россия». Парадокс в том, что слово «партия» и по переводу, и по смыслу означает «часть». Политическая партия не может объединять всех (разве только в идеальном, выдуманном обществе, где нет ни богатых, ни бедных; ни капиталистов, ни рабочих; ни молодых, ни старых; ни мужчин, ни женщин и т.д.). Смутная, неясная, туманная идея единства всех ради всего. Но какая величественная!
На месте партийно-аппаратных побоищ, приведших к власти Бориса Ельцина, победители пытались соорудить тоже что-то величественное, должное сплотить народ вокруг новой власти. Получился День независимости — к недоумению народа собственного и удивлению народов окрестных. Теперь поправились — и народ отдыхает в День России. Остальные дни таковыми, выходит, не являются.
Долго мудрили с праздником 7 Ноября. Именовали и так, и сяк. Наконец, назвали неудобное «это» Днем примирения и согласия, хотя в 1917 году эта дата не отмечена ни тем, ни другим. Наконец, поспешно упразднили праздник, найдя в истории 4 ноября и назвав его очень актуально — Днем народного единства. Хотя, судя по идеологической канонаде вокруг нового праздника, его следовало бы назвать Днем невыученных уроков. И продолжить его празднование до 7 ноября. Вся наша история — сплошной невыученный урок.Авантюрист Гришка Отрепьев ворвался в юго-западные рубежи России с горсткой авантюристов, собранных под будущие грабежи. Польский сейм был встревожен: «Дурной это пример, и бог знает, что из этого выйдет».
Даже Самозванец вскоре понял, с кем связался. После первого же неудачного сражения под Новгородом Северским, пишет очевидец, «рыцарство» отняло у него знамя, сорвало соболью ферязь, поносило его позорными словами, так что Лжедмитрий дал одному из соратников в зубы. «Ей, ей, ты будешь на коле», — угрожал тот. «Потом несчастный ходил от роты к роте, просил именем Христа, падал ниц и упрашивал не уезжать». Тщетно, с ним осталась горстка «рыцарей».
И этой кучке бандитов противостояло огромное государство Московское, за несколько лет до того без напряжения выставившее пятисоттысячное войско при одной ложной вести, что крымский хан идет к Москве. Дело тогда обернулось огромным пиром на берегах Оки, сама грандиозность которого свидетельствовала об экономической мощи государства.
…Противостояние закончилось победой Лжедмитрия, которая казалась всем наблюдателям чудом. А чуда-то и не было. Страна оказалась вполне готовой пасть к ногам проходимца. Несмотря на военную и экономическую мощь, которую не смог поколебать даже двухлетний голод. Несмотря на то, что Борис Годунов вовсе не был совсем уж плохим правителем. Покровительствовал искусству и ремеслам, выписывал мастеров и ученых из-за границы. Подобно Петру Первому посылал даже россиян учиться за границей. Россия обзавелась двумя кораблями, построенными на верфях Европы. При нем были заложены многие сибирские города.
Начало Смуте, всеобщему падению нравов положил, сходятся историки, Иван Грозный, обесценивший человеческую жизнь. Истребляя настоящую или мнимую крамолу, он возвел ужас перед царем на уровень мистический. В былинах и легендах только мертвые протестуют против казней: трупы новгородцев встают в Волхове стеной и вынуждают реку выйти из берегов и обратить воды на царя; безвинно казненный отбрасывает палачей и стоит над плахой без головы, «страшно трясясь»…
При Борисе Годунове не было такого кровавого безумия. Но нравственное растление приняло более изощренные формы. «Вертикаль власти» теперь строилась другими средствами, пожалуй, еще более губительными для нравственности, чем страх смерти. Поощрялись «люди совести неупрямой». Например, повсеместно приветствовалось доносительство.
Причем если раньше доносчику полагался первый кнут, то теперь он ничем не рисковал. Наоборот, его поощряли прилюдно — награждали имением, деньгами, званиями. Доносили все на всех: дети на отцов, жены на мужей, холопы на господ, сосед на соседа, чернецы на иерархов. «И в диких ордах не бывает столь великого зла, — писал свидетель, — господа не смели глядеть на рабов своих, ни ближние искренно говорить между собой».
Даже общение подданных с Богом хотел контролировать Годунов. Книжники по его приказу составили специальную молитву, которую надлежало ежедневно читать всем россиянам во здравие правителя и его семьи.
Лицемерие стало законом жизни. Официальные документы рисуют образ народа, плачущего и умиляющегося при виде царя. Так, народ является к Борису Годунову в Новодевичий монастырь, чтобы умолять венчаться на царство, от чего тот притворно отказывался. На самом деле, говорит летописец, «народ неволею был пригнан приставами: если кто не придет, на том по два рубли править на день… Вместо слез глаза слюнями мочили. Нехотящих били без милости».
Борис подозревал народ во всем, народ платил ему тем же. Обвиняли его в смерти царевича Димитрия, царя Федора, собственной сестры, царицы инокини Александры. Татар отогнал, — значит, сам призвал. Пожар потушил — сам зажег, чтобы героем и спасителем явиться.
Так отливались царю собственные подозрительность и лицемерие…
Вообще, Смутное время как будто явлено российскому народу как страшный урок: за все придется платить всем. За бешенство Иоанна Грозного, за лицемерие Бориса, за предательство и слабость каждого чиноначальника и простолюдина — всем. Как будто Провидение готовило народ к великой миссии — взять ответственность за судьбу Родины на себя.
Смута явила удивительные образцы предательства и героизма, связывала судьбы людей в тугой узел.
Потешный царь Иоанна Грозного Симеон Бекбулатович, которого тот поставил над Земщиной, при Борисе Годунове впал в немилость как возможный соперник, был ослеплен и сослан. Лжедмитрий вернул его, наградил. И не добился благодарности. Слепец стал обличать его в стремлении переменить православную веру на латинскую и был сослан на Соловки.
Василий Шуйский, посланный расследовать смерть царевича Димитрия в Углич, уверял в угоду Борису, что престолонаследник сам себя зарезал в припадке падучей, казнил восставших на убийц угличан, сослал многих так, что город запустел. Однако смело стал обличать Лжедмитрия I в самозванстве, уверял, что настоящий царевич стал жертвой убийц, был приговорен к казни, уже и положил голову на плаху — «Братья! Умираю за истину, за веру Христианскую и за вас!» — и только в последний момент был помилован Самозванцем.
Что не помешало Шуйскому возглавить заговор против милостивца и после его смерти стать царем. И в этом качестве смелый герой снова становится подозрительным и коварным временщиком.
После первого восстания москвичей и гибели Лжедмитрия I явились десятки лжесыновей и лже-внуков Ивана Грозного — Петры, Августы, Осиновики, Гаврилы, Мартынки и прочее, прочее. И новые Лжедмитрии в придачу, один из которых, Тушинский вор, обрел особую силу и, как бы по наследству, жену первого, Марину Мнишек. И было много хуже, чем при первом Самозванце. Грабительские летучие отряды нападали везде. Они уже не просили жалованья — сами надеялись только на саблю и на добычу. Россия восставала и гибла…
И явился на севере юный полководец Михаил Скопин-Шуйский, из тех, кто пострадал от Годунова и служил Лжедмитрию I. C горсткой людей благодаря воинским талантам своим принялся освобождать Россию. К нему стекались дружины, и вот уже Тушинский вор не чаял, как спастись. И позавидовал ему нелюбимый всеми старик на царстве Московском, Василий Шуйский, заподозрил в желании стать царем, вызвал в Москву для почестей. А там позвали молодого полководца на крестины к брату царя Дмитрию. И поднесла ему чару отравленного вина жена царева брата, между прочим, дочь Малюты Скуратова… И народ, чью надежду на избавление пресекло злодейство, еще больше возненавидел Шуйских.
Наконец, польский король Сигизмунд II, видя, что Василий Шуйский призывает уже на помощь шведов, сам двинулся к Смоленску. Но россияне оказали ему яростное сопротивление. Не сдавался Смоленск, пока все жители не погибли. В Стародубце обитатели яростно сражались с поляками, а когда враги стали одолевать, побросали в огонь все добро и сами бросились в пламя…
Однако Василий Шуйский не нашел ничего лучшего, как послать против Сигизмунда войско во главе… с братом Дмитрием, по молве народной, отравителем юного полководца Михаила… Вернулся царев брат в Москву со срамом: «Был он воевода сердца нехраброго…» И русские воеводы побежали к полякам. А там Лжедмитрий II оправился и подступил к Москве. Наконец, мятежники Захар Ляпунов сотоварищи насильно постригли Василия Шуйского… Потом показывали его в Польше, седого сердитого старичка, который целовал руку королю…
И снова было междуцарствие… Москвичи присягали, боясь царствия Лжедмитрия, королевичу польскому Владиславу. Опасаясь веры латинской, льнули к Лжедмитрию, как к православному. Шатались в разброде, пока не пришло известие о смерти Тушинского вора. Но и поляки уже вошли в Москву.
Теперь они были уже не спасителями от Самозванца, а интервентами. Удаления их требовал патриарх Гермоген, все лучшие люди.
Началось восстание городов против поляков. Возглавил первое народное ополчение… рязанский воевода Прокопий Ляпунов!
По странной прихоти судьбы братья Ляпуновы то вооружали казаков Гришки Отрепьева, то сносились с тушинцами, призывая покончить разом и с Василием Шуйским, и со вторым Самозванцем. Обманутые ими, начали переговоры с польским королем Сигизмундом о воцарении королевича Владислава… И вот новый зигзаг судьбы: Прокопий Ляпунов подал руку злейшим врагам земских людей — бывшим тушинцам казакам Заруцкого, Просовецкого, князя Трубецкого, кто грабил и убивал с жестокостью чрезвычайной — на удивление полякам и литовцам!
…И пал потом от их руки при осаде Москвы по ложному навету. Не без личного участия в своей судьбе: вознесясь, возгордился очень, прямо к себе никого не допускал, подолгу ждали его бояре у избы, как будто царя. Да и казаки от привычки своей грабить всех и вся не отказались…
Чистое дело требовало чистых рук. И люди это понимали и не унывали. Вместо заточенного в Кремле патриарха Гермогена духовным наставником россиян стал архимандрит Троице-Сергиевого монастыря Дионисий. В октябре 1611 года его грамоту получил Нижний Новгород…
Все было не так просто, как в учебнике истории. Кузьма Минин бросил клич — третью деньгу на ополчение! Призвал князя Пожарского — и вся земля русская поднялась… Увы! Препятствий было множество. Казань отошла от общего дела — хотела первенства. Начальный сподвижник Минина Иван Биркин переметнулся туда. Во Пскове объявился последний Лжедмитрий — некто Сидорко — и 2 марта 1612 года подмосковный стан из первых ополченцев присягнул новому самозванцу. Города просили защиты от казаков, которые заняли Углич, Пошехонье, шведы стояли в Тихвине.
Когда ополчение было в Ярославле, пришел туда Иван Биркин с казанцами, начались раздоры, спорили о старшинстве. Биркин ушел назад, но споры не прекращались. О том, какое смятение царило в умах, говорит наивное письмо вождей ополчения к императору австрийскому Рудольфу — чтобы-де казной помог и польского короля унял… Потом прибыли новгородские послы и известили, что самочинно уже избрали на царство Московское шведского королевича(!).
По пути к Москве войску пришлось сражаться с казаками Заруцкого, под Москвой преодолевать неприязнь казаков Трубецкого. Дошло до того, что казаки хотели уйти, требовали денег. Троице-Сергиева лавра за неимением средств послала им сокровища церковные, ризы, стихари, епитрахили в заклад. Казаки усовестились, возвратили вещи в монастырь и обещались терпеть все, пока не возьмут Москву у поляков.
А потом был перелом: ополчение Пожарского отбило попытки гетмана Ходкевича прорваться в Кремль на выручку осажденным, а казаки 22 октября взяли Китай-город. Все преодолели неименитые люди!
Наконец, поляки, терпевшие крайнюю нужду — из 600 человек собственной пехоты съели 200, за мышь давали золотой, за человеческую голову — три золотых, — начали переговоры о сдаче. И 27 ноября 1612 года русское войско вступило в Кремль…
Еще не был избран царь, еще гулял в Рязанских землях и Поволжье атаман Заруцкий с перешедшей к нему от очередного самозванца Мариной Мнишек и младенцем, сыном Лжедмитрия, еще шайки Лисовского-Чаплинского и малороссийских казаков («черкесов») грабили уезды, еще польский отряд Жолковского шел к Москве, но настроение уже переменилось. Поляков еще раз отогнали от Москвы, и уже ни один город не сдавался королю. Натерпелись от смуты. И кончилось Смутное время.
Время, когда много говорили о единстве Земли русской, без конца собирали Соборы, клялись в верности своим и чужим правителям и лицемерили в угоду интересам частным, сиюминутным, когда Россия была игрушкой в руках авантюристов, людей «совести неупрямой», корыстных. До тех пор, пока не осознал народ, что только сам сможет себя спасти, что правда в том, чтобы жить по совести, жертвуя личным во имя общего…
Ведь Дмитрий Пожарский и Кузьма Минин известны как победители, но они — одни из многих сотен и тысяч россиян, взявшихся за оружие, чтобы навести порядок на земле своей. В Юрьевце-Подольском был сотник Федор Красный, на Решме — крестьянин Григорий Лапша, в Балахне — Иван Кувшинников, в Гороховце — Федор Наговицын… Они раньше восстали, двинулись к Москве, побеждали, но посечены были в селе Даниловом… И примеров таких не перечесть.
И какая разница, когда праздновать окончание Смутного времени? Лишь бы не оказался и этот праздник Днем невыученных уроков. Ибо смутные и ныне времена.
…Большинство россиян не доверяют никаким институтам государственной власти. К такому выводу пришли социологи исследовательского центра ROMIR Monitoring по итогам опроса.
О недоверии любым органам государственной власти заявили 52 процента опрошенных. 30 процентов респондентов считают честным только президента страны.
Верховному суду доверяет лишь каждый десятый россиянин, в честность Генеральной прокуратуры верят 6 процентов опрошенных. Правительство готовы признать честным только 5 процентов россиян. А Совет Федерации и Государственную Думу считают честными только 3 процента и 2 процента соответственно…