Про “девяностые” с высоты “нулевых”

Забавно наблюдать, как современный курс на поиск истоков кризиса и путей выхода из него постепенно начинает влиять и на массовое искусство. Вот уже изрядно подзабытый Укупник печалится о низком уровне российской эстрады. А певица Катя Лель кряхтит про синий платочек. Диву даёшься, как они все так быстро перестраиваются. Ну а уж кино — ему сам Ленин велел, так сказать.

Начиная, пожалуй, с “Питера FM” и “Жары”, где скинхеды безобидны, а милиция человечна — “стабильное” кино стало уже чуть ли не отдельным жанром в кинематографе. Не так уж и давно вышедший фильм “Последний забой” Валерия Тодоровского и Сергея Боброва — из той же серии “правильного” кино, к тому же, насколько я могу судить, это очень редкий по своей тематике фильм на производственную тему.

И здесь впервые опробованы новые киноштампы, вернее, набор деталей, которыми отныне планируется маркировать эпоху под названием “девяностые годы”. Своего рода новый стандарт качества “хорошего кино про плохое время”. Главная идея этого фильма очень простая — показать, “до чего народ довели”. Вот судьба двух девушек, уехавших из шахтёрского посёлка в город. Одна сразу же стала проституткой (понятно, а кем же ещё?), а вторая сначала победила на местном конкурсе красоты, после чего также покатилась по наклонной. Всё это полностью состыковывается с народными представлениями о тех, кто в лихие 90-е решил изменить свою судьбу: все богатые — нечестные проститутки, все честные — бедные. Вот это упоение “народной правдой” сквозит буквально из каждого кадра “Последнего забоя”. В сущности, мы и раньше всё это видели. Взять те же сериалы про спецназовцев, которые, несмотря ни на какие соблазны, не предали своего дела. Но в “Забое” всё это доведено до обобщения, до символизации. Всё в этом фильме подобрано таким образом, что просто кричит с экрана — узнавай, узнавай нас, зритель! Узнал? Вспомнил? Молодца!

Как всегда, натужно орёт актёр Гармаш в роли потомственного и матёрого  забойщика. Ему подвывает актёр Смолянинов: тоже забойщик, но молодой ещё. Главный инженер шахты — немец Крейн, интеллигент, естественно, всем выкает и ходит в берете. Шахтёры пьют водку прямо из горла. На фоне вопиющей бедности шахтёрского посёлка появляется фольклорный BMW, который уносит прочь самую красивую девушку посёлка. Лица шахтёров плотно измазаны чёрным, как Отелло в провинциальном театре.

Понятно, конечно, что хотели сказать о том, как хороших и трудолюбивых людей довели до ручки проклятые реформаторы. Но фокус в том, что ассоциации в процессе просмотра фильма возникают совершенно иные. Случайно ли, намеренно, но создатели “Последнего забоя” сделали фильм о том, что не власть, а они — бедные, но честные люди — и есть главный тормоз любых перемен. Ведь что можно подумать, когда шахтёры, не получая месяцами зарплату, решают взорвать самих себя в шахте, чтобы родственникам выплатили компенсацию? Это очень злая и едкая пародия на консерватизм мышления бедных, но честных. На неспособность хоть немного сойти с наезженной колеи, не говоря уж о том, чтобы полностью сменить работу. И даже не для того, чтобы быстро разбогатеть, а просто, чтобы прокормить себя и свою семью. И это вполне нормально, многие так и делали. А вот те, кто ходил на работу, на которой годами не платили, остаются загадкой. Так вот и получилось у Тодоровского с Бобровым, что хотели снять “правильное” кино о людях героической и опасной профессии, а сняли совсем о другом. “Герои нашей ленты обрели дружбу: ту, которая даёт надежду увидеть свет в конце забоя”, — пишут авторы в аннотации к фильму. Но свет можно увидеть не в конце забоя, а только выйдя из него.  В результате фильм получился не о шахтёрах, а о том, что наш человек скорее умрёт с голоду, чем пойдёт искать счастья самостоятельно. Желание снять “народный фильм” привело авторов в результате к злой иронии по поводу неповоротливости народного сознания. Ну, хоть и на том им спасибо.