Праздник импровизации

Театр драмы репетирует театральную сказку Карло Гоцци «Любовь к трем апельсинам». Ставит ее главный режиссер Олег Пермяков.Получив звание, он не изменился. Сидя в зале, я даже не сразу вспомнила, что он теперь заслуженный деятель искусств России (звучит-то как!).
Репетиция репетиции рознь. Бывает, что ничего не устраивает режиссера, и он злится на измотанных артистов. На таких репетициях наблюдателем лучше не сидеть. Но если б они были только такие, когда ничего не получается, ни один спектакль бы не родился.
Интересно смотреть, когда происходит творческий процесс, когда режиссер с артистами нащупали тропочку, можно сказать, в потемках и идут по ней к цели, сосредоточенные, ни на что не отвлекаются и, кажется, готовы двигаться так бесконечно.
Они недавно вышли на сцену. Этому выходу предшествует застольный период, когда говорят об авторе, о его героях, об эпохе. И вот режиссерский столик по центру на авансцене. А он за ним и не сидит. Он бегает по сцене, то ведя за собой группу артистов, то кому-то шепчет на ухо, то танцует, поет, то проигрывает куски. Его показ не для подражания, а чтобы только актер понял мысль, задачу. Иногда, чтобы понять это, режиссер должен проиграть кусок.
Артисты, как всегда на таких репетициях, одеты во что попало. На женщинах длинные юбки. На некоторых мужчинах какие-то балахоны. Кто-то носит на плечах кувшины и амфоры наперевес. В шахматной мантии, в огромных очках Тарталья. Он сидит, почти все время скрючившись в кресле. Он болен. Его все стараются рассмешить. Безрезультатно.
В спектакле занята почти вся труппа. На сцене — народ и королевская свита. Текста мало. Иногда произносят какую-то тарабарщину. Это специально. Здесь текст поведенческий. Главное — действие.
Выкатывают на длинной вагонетке заслуженную артистку России Веронику Березнякову. В этой сказке она колдунья Моргана. Вероника Иосифовна громко, энергично декламирует заклинания. Дойдя до паузы, обращается к режиссеру с не меньшим темпераментом.
— Мне не нравится мой выход.
— Мне моя жизнь не нравится, так что теперь? — отшучивается Пермяков.
Актриса не унимается, в перерыве подходит к режиссеру и что-то ему доказывает.
— Ну, давайте попробуем, — соглашается он.
— Да ну, ладно. Я сделаю, как вы скажете, — вдруг говорит Вера Иосифовна.
Здесь все — и Сафонов, и Ширшин, и вся молодежь. Тарталья — Женя Любицкий.
Я смотрю, как в группе, изображающей народ, каждый что-то достаточно условное говорит, а в результате получается такой живой, естественный шум толпы. Как многому он их научил за шесть лет, подумала я.
— Вы готовы репетировать с утра до ночи? — спрашиваю Пермякова, когда он, сказав всем артистам «спасибо», отпустил их домой.
— А зачем? — отвечает он. Я, конечно, могла ждать чего-нибудь героического, что глупо. И задаю нормальные журналистские вопросы.
— Что вы хотите от этого спектакля?
— Хочу, чтобы зритель уходил с него в восторженном состоянии, чтобы он понимал: в этой жизни сквозь невзгоды, сквозь какие-то сложности нужно учиться улавливать радость бытия, которая с каждым днем, с каждым часов все уменьшается и уменьшается. Вот если говорить о сверхсверхзадаче. Не могу же я поставить цель, чтобы спектакль просто повеселил публику. В этой сказке у Гоцци зашифрована вся жизнь человека, одного конкретного человека — принца Тартальи. Человек проходит от постижения какого-то смысла жизни, обретя идею, прорывается к ней, и эта идея становится его целью. И он достигает ее. А что же дальше? А дальше все прекрасно. Где это все прекрасно и что это такое? Об этом хотелось бы рассказать зрителям.
— Этот спектакль будет отличаться от Гольдони? Все-таки два разных автора.
— Вы же видели репетицию. У Гольдони написаны определенные характеры, выписан сюжет. Тут тоже есть сюжет, но все построено на импровизации. Если Гольдони изучал земную, плотскую жизнь — море, песок, рыбалки, то Гоцци — это праздник театра, праздник импровизации, какое-то бесшабашное театральное хулиганство. Мы сочиняли с актерами этюды. Ролевой материал лишен текста. Текст надо сочинять поведенческий, который и есть комедия дельуарте.
— До итальянских комедий у вас был длительный трагический период, начавшийся «Ричардом III».
— (Смеется. — Т.Т.). Да, наверное. И я вовремя почувствовал, что все равно все персонажи в конце нашей трагедии встают и идут на поклон. Настал момент, когда людям надо дать праздник. Пусть хоть в театре будет отдушина.
— Олег Рэмович, как вы себя чувствуете заслуженным деятелем искусств?
— Никак. Нет, конечно, я бы покривил душой, если бы не сказал, что было такое радостное ощущение.
А возвращаясь к театру, хочу сказать, что итальянский период этой пьесой заканчивается.