Плакать они не умели
9 сентября, в Международный день памяти жертв фашизма, мы скорбили о павших в годы Великой Отечественной войны, вспоминали о людях, перенесших страдания и тяготы военного времени в оккупации и тылу, в блокадном Ленинграде, в застенках фашистских лагерей смерти. Наш рассказ о судьбе Валентины Михайловны Сериковой, в два с половиной года от роду ставшей узницей концлагеря Маутхаузен.Валюша в семье Родзевичей была первым ребенком. Молодые родители окружили ее заботой, баловали и наряжали. «Не девочка, а куколка», — хвалили белокурую улыбчивую малышку в большом украинском поселке Семиполки. Отец часто брал дочку с собой на аэродром, где работал техником, там хорошенькая Валюшка была нарасхват. Однажды заигравшийся с ней экипаж так и слетал с девочкой в Ленинград.
А потом грянула война. Семиполки были близ Киева, поэтому бомбили его с первых же дней. Отец Вали даже не успел толком попрощаться с девятнадцатилетней женой и полуторагодовалой дочерью, самолеты и весь летный состав спешно покинули аэродром. Начали уходить из поселка и его жители. Среди пробиравшихся к тракту Киев — Москва была и Валюша с мамой. Но далеко им уйти не удалось. Вражеская авиация начала бомбить дорогу. Как ни странно, Валя, несмотря на малолетний возраст, запомнила тот день — и страшный гул низколетящих самолетов, и грохот взрывов. И еще то, как лежала она, прижатая к земле, и ей было трудно дышать, потому что мама всем телом навалилась на нее. Укрыться было негде. А вот как ее ранило, Валя не помнит, об этом спустя время рассказала ей мама Оля. Проезжавшие мимо врачи медсанчасти вытащили из ручки малышки осколок и перевязали ее. Пока мать металась над истекающим кровью ребенком, дорогу к отступлению отрезали фашистские мотоциклисты. Пришлось вернуться назад в поселок.
От их красивого, утопающего в зелени дома почти ничего не осталось. Прямое попадание снаряда разрушило его, осталось крыльцо и передняя комната, где и устроилась Ольга с раненой дочкой. Надо было как-то жить, тем более что она обнаружила, что ждет второго ребенка. А в поселке уже хозяйничали немцы. Разрушенный дом Родзевичей им был не нужен. Этим воспользовались партизаны, укрывавшиеся в близлежащем лесу. Ольга чем могла помогала им. По ночам они носили ей грязную одежду и прятали под крыльцо дома. Потом оттуда же забирали чистую.
Первым делом немцы взяли на контроль всю молодежь, не успевшую покинуть Семиполки, самых сильных и здоровых отправляли в Германию. Женщин с детьми сначала не трогали, но через год очередь дошла и до них. «Ты должна явиться на фильтрацию, — предупредил Олю староста из местных, старавшийся хоть как-то облегчить ее участь. — Фамилию свою не называй, тебя сразу отправят к евреям, тогда шансов выжить почти никаких не будет. Скажи свою девичью, и постарайся сохранить документы». Свидетельство о рождении Вали и справку на недавно появившегося Пашу он забил под стельку Ольгиных туфель, туда же спрятал ее паспорт.
Ольгу, назвавшуюся Булах, и ее маленьких детей определили к русским. Их увезли в Австрию, в город Линц, и там разлучили. Ольгу направили на ткацкую фабрику, Валю и Пашу — в детский филиал концлагеря Маутхаузен. Что было там, Валентина Михайловна вспоминает отрывочно: барак, лежащие на нарах ребятишки разного возраста, чистые пахнущие лекарством просторные помещения и люди в белых халатах. Они постоянно «лечили» детей, куда-то уводили старших, а таких, как Валя, малышей подвешивали за ноги вниз головой и больно кололи иголками в темечко. Никто не плакал, стонали только те, кого бросали в чан, стоящий посередине. Глубокий металлический чан редко был пустым, кто в него попадал, в барак уже не возвращался. «Это у вас кровь брали для немецких солдат, — пояснила уже взрослой Вале мама. — Детская кровь ценилась особенно, считалась самой чистой, а в чан бросали умирающих». Она знала, что творится в Маутхаузене, работала в этом же городе, недалеко от лагеря, но два с половиной года своих детей не видела и даже не надеялась встретиться с ними.
В 45-м город Линц освободили американцы. Каким-то чудом Ольга разыскала дочь и сына, они были истощены, слабы, но живы. Воссоединиться семье помогли спрятанные в туфли документы. Как побывавшим в немецком плену возвратиться на Украину им не разрешили, отправили в Сибирь, в далекий Сталинск. «Радуйтесь, что не в Магадан, — сказали. — Поработала на фашистов, поработай теперь на наших». Куда денешься… Ольга работала, после смены, чтобы заполучить лишнюю картофелину, шла чистить уличные туалеты. Лагерь для репатриированных находился в Абагуре-Лесном. Семья жила на особом, почти тюремном положении, с ними жил еще мальчик Коля, приставший к Родзевичам в Линце. Он тоже был малолетним узником Маутхаузена, где его мать, он не знал, но надеялся разыскать ее после возвращения в Киев. Жили плохо: ослабленные дети болели, одежды не было, нестерпимо мучили холод и голод. Как-то ребятишки узнали, что на полях после уборки осталась капуста, побежали, чтобы хоть чуть-чуть добыть на еду. А там их встретила охрана, которая начала стрелять. Дети разбежались кто куда, а Колю убили, так он и не нашел свою маму.
Разобравшись, с Ольги Родзевич сняли все обвинения в измене Родине и разрешили вернуться домой. Но денег на дорогу в Украину не было, к тому же пришло извещение, что ее муж Михаил, которого она искала все это время, пропал без вести. Возвращаться было не к кому, надо было устраиваться и жить на новом месте. И они осели в Новокузнецке.
И все же Вале, уже семнадцатилетней, довелось свидеться с отцом. Было это так. Однажды ей приснился сон: высокий седовласый мужчина идет к ней навстречу. Вглядевшись, она узнала в нем отца и, раскинув руки, побежала к нему: «Папа! Папа!» Проснулась от своего крика, у кровати стоит мать и причитает: «Успокойся, дочка, нет его в живых, сколько лет прошло как война кончилась». — «Живой он, живой!» — упорно твердила девушка. И в тот же день они получили от него письмо.
Оказывается, отец в одном из боев был тяжело контужен. Долгие месяцы его лечили, поставили на ноги, пытались восстановить память. Помаленьку, с трудом Михаил начал вспоминать, кто он есть, свою семью, близких. Выписавшись из госпиталя, он случайно встретился с земляком, от которого узнал, что в его дом попал снаряд и вся семья погибла. После войны Михаил не стал возвращаться на пепелище, а уехал с однополчанином в Каховку, где начал новую жизнь, женился. Лишь спустя почти десять лет, вспомнив ленинградский адрес сестры, разыскал мать и узнал, что его жена и дочь живы, есть еще и сын, родившийся в начале 42-го года.
«Не поверите, это настоящая мистика, — рассказывает сегодня Валентина Михайловна. — Мне тогда никто не верил, а тот сон оказался реальностью. Отца я, конечно, не помнила. Ушел он на фронт молодым, минуло больше пятнадцати лет, когда я его видела последний раз, будучи совсем крошкой. А тут письмо, и я поехала в Каховку. Встретила меня мачеха, пока она вела меня к отцу на работу, я рассказала ей об увиденном во сне. Она тоже не сразу поверила, только удивленно головой качала. Зашли мы в комнату, полную людей, тут она меня и спрашивает: «Ну, где твой папа?» Я обвела всех глазами и показываю на мужчину, стоящего ко мне спиной: «Вот он!» Представляете, не ошиблась. Это был он: высокий, седовласый, красивый. Как в том моем сне.
Рассказала я ему все о нас. Про маму, как спасала она нас, про лагерь, про то, как мыкались мы по чужим углам в Новокузнецке, как работала я с четырнадцати лет, как смеялись надо мной ребятишки, когда я невольно путала русские слова с немецкими. Вроде и совсем маленькой была, но многое всплывало и сейчас всплывает совершенно неожиданно. Как-то шла с мужем по улице и услышала треск мотоцикла… Знаете, сознание у меня помутилось, сжалась вся, задрожала, а в голове одно: фашисты, фашисты! И гудок КМК меня долго пугал, первое время все под кровать пряталась, казалось мне, что это лагерные сирены воют. Столько лет прошло, сыновья уже люди солидные, внуки выросли, есть правнуки, а нет-нет да ощущаю себя маленькой белокурой девочкой, которой очень страшно».