Отчество и Отечество
— Павел Андреевич, — услышал он за спиной. Уже много лет он Пауль, да и без отчества. Но реакция была мгновенной, обернулся, да, седовласый человек обращался именно к нему.
— Не узнаёте, не мудрено. А у меня память профессиональная. И дело ваше было особенным, долго не оставляло меня.
Морщинистое лицо ничего не напоминало, но голос неуловимо знаком, и в любом случае — из прошлого, как и “Павел Андреевич”, как и многое, подстерегающее его сейчас в когда-то родном городе.
— Я тот самый судья, что упрятал вас за решётку. Такие процессы были редки, всё решалось вовсе не мною.
— Я тоже вспомнил вас.
— В старике трудно признать молодого, а вот вы просто превратились из парня в зрелого мужчину, такой же рослый, статный… Не держите на меня зла, я был только винтик в этой машине.
— А моя вера мне не позволяет, Бог всем воздаёт по заслугам.
— Если бы, если бы, не уверен. Хотя у нас сегодня, знаете ли, всё перевернулось: скоро атеисты будут неугодны, как тогда вы, баптисты. Но это уже моё старческое ворчание. Прощайте. Рад, что не сломал вам тогда жизнь, что выстояли. И хорошо, что увидел вас, может, как раз и свыше послана мне эта встреча, я ведь болен…
Павел смотрел ему вслед, ничуть не удивляясь, что на второй день своего приезда возник этот судья, словно всё уже было расписано кем-то… Очень многое здесь осталось, и хорошее, и плохое. Может, и самое главное в его жизни. Всё помнится до мельчайших подробностей, в этом городе он родился, учился, дружил, любил, и мастером спорта стал по боксу, и в тюрьме сидел до колонии…
Спортивный клуб он оставил, когда уверовал в Бога — так сказать, из секции в секту. Вера его не позволяла бить человека. Баптистская община не запрещалась, была зарегистрирована, красивый молитвенный дом построили, но контроль властей над нею некоторым казался кощунственным, не от них она, мол, и нечего нос совать. Почему на их моления ходит инструктор из райкома, выискивает, нет ли нарушений закона о культах. Особенно негодовали те, у кого в паспортах стояло “немец”, их настроения подогревались разнообразной религиозной литературой из Германии. Два века отделяли от “исторической родины”, и несколько десятилетий от “республики в Поволжье”.
И родители Павла малыми детьми были привезены сюда во время войны. Прошли комендатуру, тяжёлый труд, но кому тогда было легко. Потом спецпереселенцы стали равноправными гражданами. Он вступил в комсомол, окончил школу, стал студентом СМИ. Им потом так и говорили в КГБ: чего вам не хватает? Работаете, учитесь, дома, квартиры, заработки на уровне “немецкой старательности”, никто не мешает и отправлять религиозные обряды. Зачем вам неприятности? А затем, что, кроме дома и заработка для бренной плоти, ищет себе пристанище и пищу живая душа, так он начал понимать своё состояние.
С середины семидесятых годов всё настойчивее, пока в небольших группах, зрело желание вернуться не в Поволжье, а в самый, что ни на есть, “фатерланд”, там настоящая Родина. А поскольку Германии в то время было две, тяга обращалась именно к западной части, капиталистической, оттуда, от братьев по вере, исходил призыв. Духовное начало удесятеряло настырность в достижении своей цели — смене гражданства. Особенно активной была молодёжь, их родители действовали осторожнее.
Что двигало Павлом? Обида за голодное детство отца и матери, за название “секта”, за крики пацанов в детстве на улице в спину — “фриц!”. Хотя он был Павликом. Вот и решил уехать туда, где “фрицы” не оскорбительная кличка. А поскольку, бросив бокс, сохранил бойцовские качества, ринулся в схватку за свои права, за своё, пусть и смутно маячащее будущее. И вскоре стал лидером. Потом этот самый судья, что, вроде, кается сейчас, говорил в обвинительном заключении обидные и несправедливые слова: не достигнув, мол, желаемых успехов в спорте, решил компенсировать другим в неуёмной жажде славы.
События развивались стремительно: два десятка семей, получив отказ на выезд за границу, перешли к акциям протеста. Были оставлены работа и учёба, паспорта сданы в милицию — никакой связи с государством, которое хотят покинуть. Своего рода внутренняя эмиграция. Среди них были рабочие, студенты технических, как Павел, и медицинских вузов. Жили тем, что скопили родители, и личным хозяйством.
Но власть не спешила пасовать перед ними. Не потому, что они представляли такую ценность для страны, выпустить — это прецедент, и не только для этнических немцев. В это же время добивались “репатриации в землю обетованную” и тысячи евреев…
В районном Дворце культуры был устроен диспут. С одной стороны, баптисты, и не только немцы, а с другой — две дамы: доцент из пединститута и зав каким-то кабинетом политпросвещения. Настоящих верующих они, должно быть, видели впервые, опыт занудных лекций студентам по марксистско-ленинской философии не пригодился, как и умение загонять рабочих после смены на политучёбу. В итоге, полная беспомощность перед баптистами, известными своим рвением в служении Богу. Так сказать, поражение на отдельном участке идеологического фронта.
Павел тоже выступал, запальчиво, обличающе, и тихо сидящий в уголке неприметный молодой человек чего-то черкал себе в блокнотик: может, для того и затеяно было это мероприятие — выявить зачинщиков…
…Зал суда был битком набит. Павла ввели, пригнув голову и задрав руки кверху за спиной, как уголовника-рецидивиста. Для унижения и устрашения, наверное, всё было продумано. Он был признан вдохновителем и организатором противоправных акций — в целях подрыва советского строя. А это преступление, и чуть ли не по заданию западных спецслужб. Улики: те самые брошюрки о вере изданы “там”. Приговор: три года, целый перечень статей “за антиобщественные действия”, которые тогда, в начале восьмидесятых, всё ещё были в Уголовном кодексе. В ответ гробовое молчание зала, лучшего определения не найдёшь.
Павлу позволили попрощаться с родителями, с беременной на последнем месяце женой, и увели. Когда начнётся перестройка и будет разрешён свободный выезд, в первую очередь по религиозным и национальным мотивам, большая часть из сидящих тогда в зале покинет СССР. Думаю, внёс “вклад” в такую развязку и этот неправедный суд. Отсидев своё, уедет и Павел с семьёй. На новой родине он стал известным человеком, поскольку тогда, во время процесса, газеты расписывали страдания “борца за свободу в застенках КГБ”. Это было ему так же неприятно, как и статьи в советской печати после о тунеядце с низким моральным уровнем. Его пригласили в разные благотворительные, просветительские и религиозные организации, собственно, по этим делам он и приехал в Россию.
Он живёт хорошо, пятеро детей, как и водится у баптистов, есть и внуки. По-русски говорит уже с акцентом, как заметил один его знакомый здесь, с какой-то натяжкой. Всё правильно, четверть века прошло, и он во многом другой, и эта страна тоже. А почему не приезжал раньше — на родину-мать от приёмной матери — или наоборот? Всё ещё не может с этим разобраться. Так всё сложилось, ничего не изменить, он вернулся туда, где снова будет Паулем, и снова без отчества. Но почему же, чёрт возьми, это слово почти не отличимо от слова “отечество”!
Очевидцы тех событий, конечно же, угадают, о ком мой рассказ. Несмотря на то, что имя я изменил. Как, впрочем, и у всех других героев городских историй.
