Опыт веротерпимости и диалога
Двадцать третьего апреля накануне Пасхи в Страстную субботу в киноклубе “Диалог” состоялось не вполне традиционное заседание. Отправной точкой для разговора и его содержательной основой стал образ Иисуса Христа в двух известных экранизациях — романа Михаила Булгакова “Мастер и Маргарита” Юрия Кары и “Евангелия от Матфея” Мела Гибсона. Однако целью дискуссии для ее ведущего — священника храма святых Кирилла и Мефодия отца Павла (Баженевских) — было представление христианской позиции по тем важнейшим проблемам, которые затрагивают оба фильма.
Хотя оба произведения бесспорно талантливы, в задачу отца Павла как ведущего дискуссии не входило обсуждение достоинств режиссерской и актерской работы. Как православный священник, наставляющий в вере, отец Павел был озабочен тем, чтобы объяснить собравшимся, что такое образ Христа для христианина. Именно поэтому временем для встречи был избран канун православной Пасхи. Уместность такой просветительской задачи вполне очевидна в нашем обществе, где к православным себя причисляют едва ли не три четверти взрослого населения, при этом подавляющее большинство не посещает храм, кроме как на Пасху, а еще большая часть весьма плохо осведомлена о сути православного вероучения.
Выясняя, чем же является личность Христа в христианстве, мы, естественно, приходим к пониманию того, почему прочтение истории Иешуа Га-Ноцри Михаилом Булгаковым собственно христианским не является. Совершенно очевидно, что писатель на это и не претендовал. Осознанно отделяя своего героя от канонического Иисуса Христа, Булгаков подчеркивает это прежде всего несовпадением имени. Нигде, ни в каком случае персонаж романа Мастера не назван Мессией, ни в чем не проявляется его Богочеловечество. А между тем Иисус Христос христианской религии — Богочеловек и Сын Божий, соединяющий в себе человеческую и божественную природу, своей мученической смертью на кресте и последующим воскресением побеждающий смерть. В этом краеугольный камень христианской веры, если возможно, конечно, изложить ее суть в одном предложении.
Участники субботнего “Диалога” говорили как раз о том, что Иешуа Га-Ноцри — безусловно человек: целитель, ясновидец, пророк. Но ведущий дискуссии отец Павел поставил вопрос еще более остро и бескомпромиссно, для чего ему и понадобилось сравнение с фильмом Мела Гибсона, который католической церковью был признан каноническим. Сущностным является то, что герой в том и другом случае отвечает на вопрос Пилата об истине. Иисус Мела Гибсона на этот краеугольный вопрос отвечает молчанием, и мы можем предположить, что за этим молчанием кроется собственно христианское понимание истины. Иешуа Га-Ноцри свое понимание истины декларирует и тем самым в глазах верующего себя разоблачает. Его истина оказывается либо слишком мелкой для христианина (это частная сиюминутная истина о том, что у прокуратора болит голова), либо соблазном, искушением Антихриста (рассуждение о наступлении эры всеобщей справедливости, добра и мира).
Именно так. Вслед за известным православным публицистом Андреем (Кураевым) отец Павел высказывает провокационную для почитателей Булгакова мысль о том, что его роман есть “евангелие от сатаны”. И образ Иешуа Га-Ноцри в нем по сути своей есть образ Антихриста. Антихриста потому, что соблазняет извечной революционной химерой — устройством Царства Божьего на земле без Бога. Иешуа Га-Ноцри, беседующий с Пилатом, — всего лишь очередной преобразователь мира во имя справедливости и добра.
Тема антихристовой сущности булгаковского героя в ходе дальнейшего разговора развития не получила — возможно, потому, что слишком диссонировала с привычно-почтительным отношением к писателю. А возможно, потому, что среди присутствующих не оказалось эрудированных и глубоких богословов, способных обсуждать ее на достойном уровне. Но истина в понимании верующего христианина прозвучала — эту задачу ведущий, оставляя за собой обязанность православного священника, взял на себя. На вопрос Понтия Пилата библейский Иисус должен был бы ответить: “Я есть путь, истина и жизнь!” И еще мог бы добавить: “Истина в том, что Я — Сын Божий, посланный Богом в мир для избавления от грехов и страдания, что Я буду распят и воскресну, что уверовавшие в Меня обретут вечную жизнь и окажутся с Богом в раю…” И так далее. В общем, он должен был бы свидетельствовать о самом себе. Эта христианская истина о Христе может быть принимаема или отвергаема, но, как справедливо отметил отец Павел, не может быть навязана. Да и темой для дискуссии она вряд ли может быть, если это, конечно, не богословский диспут.
Поэтому дальнейший разговор в “Диалоге” разворачивался вокруг других проблем. Например, это тема Понтия Пилата, в равной мере значимая для человека верующего в Христа и неверующего. Многими было отмечено, что роман Булгакова — это в гораздо большей степени роман о Понтии Пилате, чей образ ставит проблему ответственности, выбора и свободы. Конфликт Пилата и Иисуса (и Иешуа тоже) — это конфликт поступков социально обусловленных, зависимых от политической иерархии, социальной системы, продиктованных сиюминутными выгодами и страхами, и поступков, проистекающих из полной свободы, независимых ни от каких временных человеческих установлений, продиктованных единственно стремлением свидетельствовать о понимаемой истине.
Еще одной темой для разговора стало понимание значения любви и жертвы как центральных идей христианства. С точки зрения православного священника, и здесь его позицию никто не оспаривал, жертва — это непременное проявление любви. Без жертвенности, способности к жертве любви не бывает. И это на любом уровне, для кого какой доступен. Жертва может быть и материальной, и тогда важны не сами ценности, а именно факт жертвы, и, конечно, — духовной. В жертве и парадоксальная суть послания христианства миру — что Бог, абсолютная сущность, “так возлюбил мир”, что приносит через сына своего в жертву самого себя и сам страдает за человечество. И это несовместимо с его статусом абсолюта, это противоречит ожиданию торжествующего Мессии, утверждающего царство свое на земле, это — “для иудеев соблазн, а для эллинов — безумие”. Но без этого непонятна и идея христианской Пасхи как преодоления смерти, победы над смертью, но через жертву, через явление Бога человечеству в человеческой плоти.
На этом, собственно, обсуждение и закончилось, по крайней мере, в рамках данного заседания “Диалога”. Хотя неисчерпаемость темы вызывала у присутствующих желание продолжить разговор. Он носил скорее характер со-беседования, в смысле объединяющей, направленной на совместность беседы, чем дискуссии, в смысле представления оппозиционных точек зрения. Но в этом — специфика выбранной темы и, возможно, той особенной атмосферы Страстной субботы, которая, так или иначе, влияла на настроение присутствующих. А среди присутствующих, следует отметить, были отнюдь не только православные верующие, напротив — люди церковные представляли здесь меньшинство.
