О народном единстве и единоначалии

Вчера мы праздновали День народного единства. В понедельник будем отмечать День согласия и примирения, или — если “по советскому стилю” — 94-ю годовщину Октябрьской революции. В 2005 году 7 ноября было лишено статуса красной календарной даты в пользу 4 ноября, но, честно говоря, в российском обществе от этого не прибавилось ни согласия, ни примирения, ни единства.

Взятие ополчением Минина и Пожарского осенью 1612 года Китай-города — дата, безусловно, историческая. Но ее возрождение в виде государственного праздника “за счет Великого Октября” вызывает в массах смутную ассоциацию с китайским контрафактом: “Ох и дурят народ”. Хотя от выходного, конечно, никто не отказывается. Как и от пуховиков модных домов, сшитых китайцами в подмосковных гаражах. Чем не факт народного единства?

Но если серьезно: чем живо народное единство, что делает людей одним народом? Ответ общеизвестен: язык, обычай, культура, генетика, общая территория, история, экономический интерес… Здесь возможны перестановки и вариации в зависимости от времени и места действия народа в истории. На Руси четыре века назад почти все из перечисленного вмещала в себя вера. Религия диктовала так называемые коды самоидентификации. Не знаю, прав ли Лев Гумилёв, считавший русскую Смуту отголоском Реформации церкви в Европе, но российскую государственность спасло тогда православие. Народ, присягавший — кто от доверчивости и страха, а кто из выгоды — то одному, то другому самозванцу, не пожелал тем не менее признать власть над собой королевских домов католической Польши и лютеранской Швеции.

Спустя триста лет, к 1917-му, приоритеты сильно поменялись. Взорвавшая российский миропорядок классовая борьба породила, однако, не только ненависть, но и веру в народное единство на новых началах. Этой вере и этим началам советская власть обязана всеми своими великими достижениями, без которых она осталась бы в исторической памяти только как время тоталитарного правления, репрессий, “мерзости и запустения”.

Кстати, о датах. Завтра исполняется 133 года со дня рождения Кузьмы Петрова-Водкина. Что, в свою очередь, заставляет вспомнить, какую роль в “социальной инженерии” сыграл советский авангард двадцатых годов. Век авангарда в живописи, архитектуре, литературе, музыке был недолог и исполнен потерь, но впечатляющие попытки превращения элитарного искусства в массовое, а индивидуальных прозрений художника в коллективное “мы” имеют прямое отношение к понятию народного единства, которое так необходимо в настоящем деле планетарного масштаба.

Вот только сегодня единство народа обнаруживает себя главным образом как красный день календаря и в ликовании по поводу счета в спортивном матче. И разве что еще в избирательной урне. Для страны, омываемой морями трех океанов, голосуем мы до странности солидарно — почти как за блок коммунистов и беспартийных в свое время. Есть мнение, что в такой большой стране по-другому и нельзя — иначе развалится. Однако народное единство и единоначалие — не одно и то же. Единоначалие, конечно, полезная штука, но только при исполнении решений, а никак не в момент их поиска.

Впрочем, еще есть рубль, символизирующий общность наших экономических интересов. На днях даже независимая Украина задумалась о возможности расплачиваться за российский газ российскими же деньгами. Но если путь к славянскому единству лежит через валюту, придется признать, что сегодня нас сплачивает американский доллар.