Николай Гумилёв

Он, один из лучших поэтов русского Серебряного века, был расстрелян в 35 лет в августе 1921 года за участие в заговоре против большевиков “Петроградской боевой организации Таганцева” и зарыт в неизвестной могиле вместе с другими шестьюдесятью его участниками.

Сегодня говорят, что заговора и вовсе не было — его сфабриковало ЧК в связи с Кронштадтским восстанием Балтийского флота в марте 1921 года.

В начале 1990-х, тщательно изучив дело, пришли к выводу, что Николай Гумилёв в заговоре не участвовал, но был знаком со многими из его деятельных членов.

Советские и некоторые эмигрантские источники активно педалировали его участие в заговоре. Что из этого правда — неизвестно.

Но Николай Гумилёв, странным образом предвидя свою смерть, в сборнике “Костер” 1918 года дважды обращался к этой теме. В стихотворении “Рабочий”: “Все его товарищи заснули,/ Только он один еще не спит:/ Все он занят отливаньем пули,/ Что меня с землею разлучит… Упаду, смертельно затоскую,/ Прошлое увижу наяву,/ Кровь ключом захлещет на сухую,/ Пыльную и мятую траву…”

В “Я и вы”: “И умру я не на постели/ При нотариусе и враче,/ А в какой-нибудь дикой щели,/ Утонувшей в густом плюще”. А потом, в 1921 году, буквально накануне смерти, повторил в невероятном для себя страшном сюрреалистическом “Заблудившемся трамвае” из “Огненного столпа”: “В красной рубашке, с лицом, как вымя,/ Голову срезал палач и мне,/ Она лежала вместе с другими/ Здесь, в ящике скользком, на самом дне…”

Был ли Гумилёв в заговоре или попал под чекистскую гребенку как человек, не скрывавший своей неприязни к совдепии (“Я убежденный монархист”, — прямо сказал он на одном из литературных вечеров, отвечая на вопрос об убеждениях), можно только догадываться, но ясно, что Советы рано или поздно его расстреляли или выслали бы из страны. Ибо компромиссов Николай Гумилёв не знал: “Я вежлив с жизнью современною,/ Но между нами есть преграда,/ Все, что смешит её надменную,/ Моя единая награда, Победа, слава, подвиг — бледные/ Слова, затерянные ныне, Гремят в душе, как громы медные,/ Как голос Господа в пустыне…” Вот так — на такой высокой ноте напряжения, и не иначе.

Он — один из немногих (еще Бенедикт Лившиц) русских поэтов с августа 1914 года принимал участие в боях Первой мировой войны, оставаясь в окопах вплоть до января 1917 года, награжден Георгиевским крестом, которым гордился, произведен в офицеры.

Такого нельзя было сломать или уговорить. И его расстреляли.

И еще поворот темы. Эти романтики из ЧК, люди с чистыми руками и пылающим сердцем, в юности пописывавшие дурные стишки, расстреляли настоящего поэта. Завидовали. Посредственности гениям не прощают. Но тут, как говорится, хотите — верьте.