Неласковый май
В записках старожилов Кузнецка о дореволюционной поре есть глухие упоминания то ли о гимназисте, то ли об ученике реального училища, распространявшем первомайские листовки и прокламации. Настолько глухие, что задаешься вопросом: был ли мальчик? А чтобы рассказывать о первомайских колоннах советского времени, не надо быть долгожителем. У всякого, кто уже не мальчик, на памяти собственное участие в этих праздничных шествиях. Были ли они демонстрацией солидарности трудящихся? Конечно, были. Были ли они демонстрацией солидарности с начальством? Не без этого.Но в любом случае, 8-часовой рабочий день, скажем, сам по себе не заводится. Чтобы понять, откуда что берется, эти часы надо на сто лет борьбы перемножить. Стоит припомнить, что у тех самых хрестоматийных рабочих Чикаго был 10-часовой рабочий день. А в России во времена первых маёвок — одиннадцать с половиной… Так что был смысл в маёвках.
Есть другая точка зрения. Революции, бунты, демонстрации — все это пустое. Если рабочее время сокращается, а уровень жизни тем не менее растет, то это заслуга научно-технического прогресса. В обоснование этого тезиса предлагаются сильные аргументы. К примеру, сравнивают положение трудящихся при социалистических режимах и в странах, где кухарку и рабочего к управлению государством не допустили, но зато научно-техническую революцию не проспали. Сравнение не в пользу первых. И за что боролись?
Но я думаю так. Если речь о сексуальной революции, то майское восстание 1968 года в Париже было и вправду бессмысленным бунтом. И тысяча баррикад не смогла бы произвести переворот в этой сфере жизни, как перевернула ее противозачаточная пилюля, синтезированная в лаборатории. А если все-таки иметь в виду социальные реформы, то они без борьбы, однако, не даются. Кстати, высокие технологии — это ведь тоже продукт труда. Интеллектуального, творческого и, как правило, наемного.
Что дал парижский май 1968 года, так это теорию творческой политики. Она исходит из того, что политика есть вид массового искусства. Что-то вроде конструирования из человеческого материала (и собственной крови — тоже) на геополитических пространствах в эстетических целях. Долой политику практической пользы! Да здравствует политика красоты! На наших нивах в этой области творит Эдуард Лимонов, усвоивший в парижской эмиграции, что быть буржуем — это пошло.
Художник в политике необязательно должен быть вождем, как Лимонов. Бывает, достаточно запустить бутылкой в истеблишмент (необязательно с зажигательной смесью, из-под пива тоже годится), чтобы почувствовать себя свободным и великолепным в этом акте творения. Правда, за моментом истины обычно следует момент соприкосновения головы, мыслящей категориями нового искусства, с резиновой дубинкой. Это уже не так эстетично. И довольно больно.
Но что хочется сказать: если у кого-то личные социальные проблемы, налицо для их решения имеется пусть небогатый, но все-таки выбор. Можно записаться в лимоновцы или какую другую маргинальную группу (со всеми вытекающими отсюда последствиями и художественным эффектом). А можно отправиться на Первомай вскапывать свои шесть соток. И тогда это уже будет День политического благонравия под лозунгом «Я вас не трогаю, а вы — меня!» Но есть и третий вариант: обнаружить, что ваши личные социальные проблемы странным образом пересекаются с проблемами ваших товарищей по труду. И, возможно, вспомнится, что есть такой День весны и труда, а также солидарности всех трудящихся земшара.