“Моё дело — писать”
Дмитрий Хоботнев — автор многочисленных публикаций в альманахах и журналах, член Союза писателей России, автор книги рассказов “Мост”, признанной в Кемеровской области книгой года (2008) в номинации “Дебют”. При этом он — горнорабочий одной из шахт. Днем — шахта, ночью — бумага и ручка. Зарабатывать на достойное существование и заниматься любимым делом — два полюса жизни новокузнецкого прозаика.
— Вы рано начали писать?
— В 4 года. 29 лет пишу — стаж большой уже! Помню точно, что первым было стихотворение. В книжке увидел какую-то картинку и под впечатлением от нее написал. Прозу начал писать, когда пошел в первый класс. Начал сразу с романа. По-моему, под влиянием Стивена Кинга что-то про динозавров, про машину времени. Конечно, я его не закончил: в семь лет — это непосильный труд.
— Вашим первым творением было стихотворение. Сейчас вы пишете и стихи, и прозу, а какой форме отдаете предпочтение?
— Я не отделяю одно от другого — это все литература. Со стихами я редко публикуюсь. Тем более в основном все стихи несамостоятельны, они для прозы и писались: как вставки шли в прозу.
— Я знаю, что вы не любите современный жанр фэнтези в литературе. Как вы считаете, почему сегодня среди молодой читательской публики так популярны Гарри Поттер, вампиры?
— Наверное, люди боятся реальности, подсознательно уходят в другой мир, где драконы, добрые феи. Я реальности никогда не боялся и смотрел ей в лицо. Если бояться и от нее уходить, то будет еще хуже.
— Говорят, только сильному дается сильное испытание. Безымянным героям книги “Мост” достается нелегкая судьба — одиночество, бедное существование, болезни. Почему они не справляются с выпавшими на их долю испытаниями? Почему так безотраден найденный ими выход — самоубийство, сумасшествие, гибель?
— Потому что я ставлю людей в крайние ситуации, а с крайними ситуациями люди на самом деле нечасто справляются, скатываются. Хотя количество самоубийств в моей книге вы сильно преувеличиваете. Раза два всего это было.
— Вы не оправдываете своих героев за такой уход из мира?
— Нет, конечно. В рассказе “Тяжесть земли” я создал собственную модель ада. Не классический, который со сковородками и чертями, а когда человек не умирает, продолжает жить, только не способен двигаться, но он видит и чувствует, что дальше происходит. Мне кажется, что это было бы более серьезное наказание за смертный грех.
— Профессия у вас отнюдь не писательская. Литературный труд не кормит?
— В шахте я работал еще до поступления на факультет русского языка и литературы. В КузГПА, можно сказать, для души пошел. Есть потребность писать. А то, что это не оплачивается, должно на государственном уровне решаться. Мое дело — писать.
— Когда же писать?
— Если со второй смены приезжаю — в полдвенадцатого ночи — два часа еще можно посидеть, пописать. А если так, что найдет вдохновение особое, то можно и до утра просидеть. Ну а потом, естественно, не выспавшись, идти на работу.
— Дмитрий Николаевич, вы — реалист. Как вы думаете, реально ли молодому новокузнецкому писателю стать известным в российской литературной среде?
— Приблизительно шансы одинаковые стать известными есть у писателей из любого города. Но думаю, что они очень небольшие, потому что литература сейчас стала коммерческой. Все зависит от того, сколько у вас денег.
— Многие вас критикуют за унылость, отсутствие оптимизма. Неужели все так трагично?
— Если бы я занялся не художественной литературой, а публицистикой, то у меня бы оптимизма было еще меньше. Потому что наша жизнь места для оптимизма оставляет не очень много. Было бы не честным по отношению к читателям, самому себе не писать об угнетающей действительности.
— А хотелось ли когда-нибудь уступить своим прин-ципам? Были ли мысли о том, что можно заработать на литературе более легким путем?
— Мне не раз поступали такие предложения — писать по заказу. Конечно, деньги бы позволили мне освободиться от работы, но коммерческая писанина ведь затягивает. Не будет уже времени писать для души, и можно самого себя потерять. Лучше я честно свою смену отработаю, приду и напишу так, как думаю, а не как нужно редактору.
По моему искреннему убеждению, Дмитрий Хоботнев писатель европейского уровня.
В восприятии читавших его сборник рассказов “Мост” или, скажем, повесть “Пастораль” он пребывает где-то в промежутке между “люблю” — “не люблю”. Понятно, что я на противоположном берегу того, с которого бросают обвинение в “черном пессимизме”, заламывают руки со словами: “Ну нельзя же до такой степени”.
Конечно, можно спросить, до какой степени можно, но не хочется. Как не хочется спрашивать, что в данном нам в ощущении окружающем мире должно явиться поводом для “белого оптимизма”?
Я, как и Любовь Никонова, вспоминаю старое Дмитрия интервью, где он говорит, что его “интересуют не какие-то глобальные проблемы, а проблемы личности “маленького человека”, который “и жить в этом мире не может, и не жить не может”. Вот в чем сермяга: и жить не может, и не жить не может.
Разумеется, я бы снял, вымарал из текста стандартные фразы о “личности” и “маленьком человеке”, поскольку и не личности это вовсе — скорее всего тени, маски: существуют — не существуют? Иного в мире абсурда, полной бессмыслицы, торжествующей энтропии просто и быть не может.
“И никакие стены не помогут остановить тех, кто по-настоящему любит меня”, — заканчивает Дмитрий рассказ “Змеи”, который я выбрал для публикации (хотя мне кажется шедевром каждый из пятнадцати рассказов, составляющих сборник “Мост”, и выбрать было тяжко).
Пронзительная, ошеломляющая фраза — это понимаешь, когда прочтешь рассказ, болезненная фраза: кто любит нас по-настоящему?
Мне кажется, что, собственно говоря, все, что пишет (написал) Дмитрий Хоботнев, в “какой-то степени” отвечает на этот вопрос. И если вам не нравятся ответы, это уже ваши проблемы.
Валерий Немиров.
Дмитрий Хоботнев
Змеи
Когда они появились, стояло лето. Лето было дождливым, и я хорошо запомнил тот день, потому что он был безоблачным, и люди осторожно посматривали на солнце, точно боялись его спугнуть. Запомнил я и то, что солнце не нравилось мне. Оно светило слишком ярко, а я хотел сделаться незаметным, спрятаться в какую-нибудь темную норку из-за своего недавнего унижения. Утром начальник уведомил меня, что я попал в список и, доработав до конца месяца, теряю свое место в связи с сокращением штатов, а надо мною между тем висел неоплаченный кредит, оформленный на чужое имя, и куча разных долгов.
Ситуация сложилась трудная и непривычная, и я мрачно подумал, что вскоре придется объявить себя банкротом и застрелиться. Но я был молод, хотелось жить: просто жить, каким бы дождливым ни было лето.
И что-то случилось со мною… Что-то нехорошее и постыдное… Выбрав минуту, я прокрался в кабинет начальника, где плакал и умолял оставить меня, порываясь стать на колени и жалуясь на судьбу, опутавшую долгами.
Своего я добился и был вычеркнут из списка, но по дороге домой вдруг ощутил внутри себя пустоту, словно все, что было во мне, осталось в том кабинете. Я вовсе не проклинал себя за содеянное. Я просто тяготился собой. Я дышал, и от этого становилось противно. Комок легкой тошноты засел во мне, а так как внутри стало пусто, эта тошнота казалась единственным наполнителем.
Дома я задернул занавески, и в полутьме мне несколько полегчало. Только какой-то озноб заставил надеть теплый халат и вскипятить чай.
Я сидел на диване, поджав ноги, и вдыхал горячий пар, стараясь унять постукивающие зубы. Когда чай кончился, из-за плательного шкафа выползла небольшая шустрая змейка и уставилась на меня маленькими веселыми глазками. Потом из-под дивана выползли еще две змейки и еще две — из кухни. Все они собрались в центре зала и, не отрываясь, смотрели на меня, показывая ловкие раздвоенные язычки. Змейки были покрыты золотистыми узорами и производили приятное впечатление. Я как-то сразу почувствовал к ним симпатию, хотя всегда боялся змей, считая их злобными и опасными существами. Ничего странного в появлении змей я не заметил. В одних домах заводятся мыши, в других змеи: не все ли равно?
Тем временем мои внезапные гости затеяли какую-то веселую игру. Они гонялись друг за дружкой, сплетались в озорной клубок, изображая поединок, выскакивали из засады — в общем, вели себя как дети, выплескивающие избыток жизни. Они были очень веселые и совсем меня не боялись, а я вдруг ощутил, как пустота внутри меня заполняется, как тошнота и озноб уходят и становится тепло и спокойно.
С наступлением темноты змеи расползлись по своим норкам, и я немного погрустнел. Я боялся, что они больше не появятся, и, перед тем как лечь спать, поставил у шкафа блюдце с молоком, надеясь привлечь своих новых знакомых.
Как оказалось, опасения мои были напрасны. Должно быть, змеи тоже почувствовали ко мне что-то вроде симпатии, и с тех пор я каждый день имел удовольствие наблюдать, как они резвятся на ковре.
Постепенно мы подружились, и они уже не спешили в свои норки с наступлением темноты. Часто они заползали ко мне на диван, клали свои маленькие головки ко мне на грудь, и я гладил их и говорил всякие ласковые слова, удивляясь, как я мог когда-то считать, что змеи холодные и скользкие. Напротив, они оказались теплыми и шелковистыми и совсем не ядовитыми. Они и шипели-то редко, да и то больше в шутку, чтобы подурачиться.
Об одном я жалел: что они не умеют говорить. Но чего не дано, того не дано.
К концу лета мы окончательно сблизились, я уже не мог прожить без своих змей. Они даже стали сопровождать меня на работу, тихо сидя в большой матерчатой сумке. На работе я потихоньку расстегивал замок и ставил сумку на пол. Под столом было темно, и змеи осторожно играли, не привлекая внимания сослуживцев, которые сначала спрашивали, что за сумку я стал с собой носить, а потом привыкли, вполне удовлетворившись моим объяснением, что она для продуктов.
Дела мои заметно улучшились, я стал работать очень старательно, и начальник даже повысил мне зарплату. Чудак, вероятно, думал, что мои старания — это знак благодарности за его снисходительность. Впрочем, мне это было без разницы. Не рассказывать же, что это из-за змей, вдохнувших в меня жизнь. Честно сказать, с того солнечного дня у меня не было ни минуты плохого настроения, я стал жизнерадостным и улыбчивым, на зависть окружающим.
Мои змеи стали для меня ближе самых близких родственников. Я дал им всем имена, и они охотно на них отзывались. Я ставил каждый вечер блюдце свежего молока у шкафа, несмотря на то, что они никогда не отпили и глотка. Этим я давал им почувствовать, что их любят и заботятся о них.
В начале сентября я сделался совсем счастливым, потому как мне удалось расплатиться со всеми долгами и даже погасить тот жуткий кредит, оформленный на друга.
Надо сказать, друг очень тяготился своим положением фиктивного должника и даже перестал ко мне заходить, опасаясь, должно быть, какого-нибудь неосторожного слова.
И вот однажды я позвонил ему и сказал, что кредит погашен. И солнце дружбы вновь взошло над горизонтом отчужденности. Друг даже и не пытался скрывать свою радость. Он тотчас сообщил мне, что зайдет ко мне вечерком пропустить по стопочке и повспоминать старое доброе.
Был тихий теплый вечер, мы сидели и выпивали, мирно беседуя. Мои змеи спрятались, приученные сторониться незнакомцев. А потом друг заметил блюдце, стоящее у шкафа, и с удивлением спросил, для кого оно, зная, что у меня дома нет кошки. Я немного смутился, а потом после подумал, что, в сущности, скрывать мне нечего, а может быть, даже есть чем гордиться. И я сказал другу, что это блюдце для змей. Друг несколько искусственно рассмеялся моей шутке, а я хитро поглядел на него и позвал свою любимую Полосатку, названную так за красивые золотистые линии на шелковистой чешуе. Она тотчас выползла из-за шкафа и свернулась клубочком у моих ног. Я наклонился, осторожно поднял ее и обернул вокруг своей шеи, ласково поглаживая маленькую головку, а затем я заметил, что друг сидит неподвижно со странным выражением на белом лице. Впрочем, многие люди пугаются при виде змей, и я, решив, что для начала достаточно, опустил Полосатку на ковер, после чего она уползла обратно за шкаф.
После моего вопроса, как ему понравилась змея, друг почему-то тревожно огляделся, словно искал запасный выход, и невнятно пробормотал, что “змея ничего так себе”, зачем-то попросил меня не волноваться. Разговор как-то сразу расклеился, друг вспомнил о какой-то встрече, назначенной на это время, и с излишней, как мне казалось, торопливостью ушел. Я немного расстроился, но вскоре забыл об этом, играя со змеями. И они были особенно веселыми и ласковыми в этот вечер.
То, что пропал запасной ключ от входного замка, я не заметил.
На следующий день подул резкий холодный ветер. Сухие листья летели с деревьев и шуршали под ногами.
В первый раз я не стал брать на работу большую сумку, опасаясь, что мои змеи простудятся. Я очень соскучился по ним, считал минуты, подгоняя неторопливое время.
Как я спешил домой, не замечая пронизывающего ветра! Скорее! К змеям! Как они там без меня? Наверно, лежат, погруженные в тоску, мечтают о том, как я приду и назову их по именам.
Так и оказалось. Они лежали на ковре, грустно высунув свои маленькие раздвоенные язычки.
Я ворвался в зал и лег на ковер, выкрикивая их имена и смеясь, а змеи исполнили на моей груди радостный танец.
Я не слышал, как повернулся ключ и как в зал вошли большие белые люди. Я вырывался и кричал, когда они укладывали меня на носилки и стягивали мое тело ремнями. Мои змеи в страхе попрятались по своим тайным норкам, а я вопил и пытался кусаться. Вдруг что-то блеснуло и пронзило мне руку. Я вопил, но все тише, пока темнота не накрыла меня душным одеялом.
Очнулся я в комнате с мягкими стенами и запертой дверью. Мягкая постель лежала в углу, и я лежал на этой постели, тело мое было свободно, а окон не было, из-за чего я не мог определить день сейчас или ночь. В голове было тепло и мутно, а у постели дремали, свернувшись калачиками, мои змеи. И так спокойно и радостно стало у меня на душе, я называл их по именам, я целовал их маленькие головки, гладил теплую шелковистую чешую. А по щекам моим катились слезы, но вы ошибаетесь, если думаете, что я плакал от горя.
Это были слезы счастья. Любовь оказалась сильнее запертых дверей, сильнее белых людей и грубых ремней, стягивающих тело.
Я понял: что бы ни случилось, какой бы стороной ни повернулась ко мне жестокая жизнь, мои преданные змеи никогда меня не покинут. И никакие стены не смогут остановить тех, кто по-настоящему любит меня.
