Мне грустно и легко…
И продолжу пушкинские строки: «…печаль моя светла». И ещё: «И сердце вновь горит, /И любит от того, /Что не любить оно не может». Великий русский поэт, как всегда, сказал гениально и… «предугадал» в начале этого прекрасного стихотворения: «На холмах Грузии лежит ночная мгла…»
С болью в сердце смотрела хронику событий в Южной Осетии, телевизионные кадры беспристрастно показывали развалины Цхинвала, безлюдный Гори, митинги на площадях Тбилиси. Мелькали знакомые места, и от того становилось еще горше, что сейчас там все по-другому, война совсем не вязалась с этим прекрасным красивейшим краем, его радушным народом.Это была наша первая семейная поездка к морю. Мне было уже за двадцать, но я никогда не видела моря, только на картинках. Адлеровский поезд, тащившийся из Новокузнецка почти пять суток (был конец 80-х годов), казалось, вывез нас прямо на песчаный пляж, залитый ослепительным солнцем. От бесконечности моря у меня закружилась голова: неужели бывает такое великолепие! Бывает. В этом мы с мужем убедились, сев на электричку до Сухуми и выходя почти на каждой станции, чтобы выбрать место для отдыха. От Поти добрались до Батуми, где отсюда же, с причала, кареглазая громкоголосая Манана увела нас к себе, определив в густонаселенном типично грузинском дворике на постой в комнате с крохотной кухней. Мы были счастливы: загорали на галечном берегу, купались, ели невиданные в Сибири пироги с сыром, истекающие маслом, с диковинным названием «хачапури» и запивали их крепким сладким грузинским чаем. Вино, по молодости лет, только пробовали, удивляясь маленьким погребкам, порой с единственным столиком, но со множеством грамот и дипломов на стенах за успехи в виноделии. Стакан сухого саперави стоил 20 копеек. «Рай!» — восхищенно говорили мы друг другу, и с наслаждением проводили длинные темные вечера на посиделках в хозяйском дворе, где нас местные обитатели расспрашивали про наш холодный край, про медведей, бродящих по заснеженным улицам, о том, что у нас растет. Узнав, что муж носит погоны младшего лейтенанта, интересовались, за сколько он купил звездочки.
Две недели в Батуми пролетели как один день. Мы успели исколесить весь город, побывать в известном на весь мир дельфинарии, в Национальном ботаническом саду, где были собраны тысячи видов субтропических растений, в Приморском парке с пальмовой рощей, но не успели надышаться колоритом Грузии.
Улетать мы должны были из Тбилиси и несколько дней оставили на достопримечательности этого города. Нашим гидом обещал быть некий Гия Бугадзе, с которым муж познакомился в одной из командировок в Иркутск, где тбилисец был по снабженческим делам. «Их вообще-то было двое, — рассказал мне муж. — Заметил их потому, что уж больно легко они были одеты для февральской непогоды. Стоят два таких грустных генацвале, горячая кавказская кровь совсем не греет. Оказывается, вторые сутки не могут поселиться в гостиницу, нет мест. Но мы у себя в номере с моим сослуживцем их втихаря и приютили. Благодарности не было конца. Про накрытую «поляну» помолчу, а вот адресами, которыми обменялись, решил воспользоваться. Дал телеграммы Гие в Тбилиси и Тимуру Кикнадзе в Гори. Поезд как раз следует через этот город, стоянка 15 минут, если придет, увидимся».
В Гори мы прибыли рано утром. Я специально прилипла к окну, чтобы посмотреть на братание. Муж, озираясь, стоял в одиночестве на платформе, никакого Тимура не было. «Не пришел», — решила я и начала устраиваться на полке досыпать. Минут через пять в тишине нашего плацкартного вагона послышался топот: «Оля, Оля, где ты?» — услышала я свое имя. Незнакомый пожилой мужчина во внушительной кепке-«аэродроме» искал явно меня, за ним шел молодой парень, спрашивая у просыпающихся женщин: «Слюшая, дарагая, ты не Волкова?» «Дорогой Волковой», видимо, была я. «Где твои вещи? — спросили они меня. — Мы Кикнадзе. Друга Юру встречаем».
Друг Юра стоял на платформе в толпе каких-то людей, мы с «аэродромом» едва успели выскочить из поезда, как он тронулся, молодой с нашим чемоданом прыгал уже на ходу. По-русски чуть-чуть говорил пожилой и очень хорошо молодой, но в какофонии приветствий я ничего не понимала. Минуя помпезный вокзал с бюстом и портретом Сталина, мы, рассевшись в две «Волги», поехали по городу. «Кто из них Тимур?» — допытывалась я у мужа. «Его среди них нет, — растерянно ответил он, — наверно, дома ждет».
Дома Тимура тоже не оказалось, как выяснилось, он уже две недели в очередной командировке, родня, получив телеграмму на его имя, сама встретила нас, его друзей. И началось… Вот тут я узнала, что такое кавказское радушие и гостеприимство. Два дня стол в парадной комнате типичного двухэтажного грузинского дома, где жили жена, сын, родители Тимура и он сам, был накрыт. С нами познакомиться шли: брат Тимура, двоюродная сестра Тимура, племянники, соседи, сослуживцы, все с семьями и друзьями. Поднимались тосты за гостей, дружбу, наше здоровье, здоровье наших родителей и детей, Россию, Грузию, мир во всем мире и т.д. Голова шла кругом, имен я не запоминала. Благо что мать Тимура звали, как и меня, Ольгой, а отца в «аэродроме» все попросту, и дети и внуки, именовали Георгием.
Утро следующего дня началось с того, что нам принесли все газеты на русском языке, вплоть до «Пионерской правды». Двоюродная сестра Тимура Лия отпросилась с работы, чтобы сопровождать нас везде, потому что она лучше всех знала русский язык. Первым делом нас торжественно провели по улице и всем встречным представляли: «Друзья Тимура из Сибири». Потом нам показали главную достопримечательность Гори — дом-музей Сталина, хвалились знаменитым земляком, цокали языками у стендов с его подарками и благоговейно притихли у витрины с его посмертной маской. Маленький, скромный домик сапожника Джугашвили укрывался под мраморным саркофагом. С удивлением мы разглядывали нищенское убранство родительского гнезда и роскошный интерьер личного бронированного вагона Сталина, поражающий зеркалами венецианского стекла и резной мебелью. Сталиным в этом городе гордились, искали родственные связи, и если находили, то подчеркивали, что они из рода этого великого грузина.
Прошагав по главному проспекту, конечно, имени Сталина и обозрев его огромную бронзовую фигуру у местной администрации, мы двинулись на консервный завод, где трудились многие Кикнадзе. Соки, компоты, варенье здесь лились рекой, рекой лилось вино и чача в гостеприимном доме родственников невиданного мною никогда Тимура. Если я хвалила на предыдущем застолье баклажаны с острой ореховой начинкой, то уже в следующее передо мной стояло блюдо с горой этих баклажан. Дед Георгий не знал, чем нас угостить. Подавался какой-то совершенно прозрачный бульон с зеленью, который, на мой вкус, напоминал одеколон, но окружающие ели его с аппетитом, вымакивая белым хлебом все до капельки. Муж, видя, что я давлюсь, пинал меня под столом ногой и шептал:»Ешь, неудобно». Я ела, и на следующее застолье мне налили этого бульона в два раза больше. Резались куры, привозилось парное мясо, горы фруктов… На второй день от изобилия еды я уже ни на что не могла смотреть. И тут Валико, троюродный брат Тимура, повез нас на развалины старинного города Уплисцихе.
По крутому серпантину мы забрались ко «дворцу царицы Тамары», от которого остались арки и высокие пилоны. «Здесь был ее зал приемов, — объяснял нам Валико, — здесь жилые помещения, тут хранилось вино, в этих глубоких колодцах держали преступников. Измазавшись в пыли веков, мы спустились к машине. Уходящий в перспективу темной южной ночи стол дымился свежими хачапури, румяными мцвади (грузинским длинным шашлыком), виноград, персики и гранаты громоздились кучками в художественном беспорядке, в центре стоял огромный кувшин с вином. Пили все, включая Валико, сидевшего в тот день за рулем. Спуск по серпантину помню с трудом, умирала от страха. Валико, открыв дверцу машины, показывал нам красоты пропасти. Я, со слезой в голосе, попросила закрыть ее. «Зачем, дарагая, — пошутил он, — если что, скорей будем дружно прыгать».
Провожали нас тоже дружно, собрав пару посылок «вашему сыночку» в больших картонных коробках. Опаздывая на самолет, мы быстро проскочили Тбилиси. Из окна я старалась запечатлеть виды старого города с его неповторимой грузинской архитектурой, монументальную алюминиевую статую «Мать Грузия» — «Картлис Деда» по-грузински, в одной руке которой был меч — для врагов, а в другой чаша с вином — для друзей. Кстати, в Грузии «деда» — это мать, а «мама» (mama) — отец. Своеобразный, ни на что не похожий говор, волнообразная письменность все время мне потом напоминали о той нашей поездке.
В аэропорту нашу кавалькаду встретил второй друг-грузин, Гия. Страшно расстроился, что мы у него не погостим (он уже договорился с тетей поехать в Сухум к морю), в сердцах хотел порвать наши билеты («У меня друзья летчики, потом вас увезут») и, заплатив за перегруз подарков «вашему сыночку» (каждая коробка весила около 25 килограммов), махнул нам на прощание, сунув бочонок вина мужу и мне неподъемный букет роз.
Это было более двадцати лет назад. Долгие годы мы переписывались с семьей Кикнадзе, поздравляя друг друга со всеми советскими, российскими и грузинскими праздниками. Потом переписка заглохла. Тимура я так и не увидела, но благодаря его родне, Георгию, Ольге, Валико, Лие и другим, чьих имен я не запомнила за эти короткие и такие богатые событиями три дня, Грузия навсегда осталась в моем сердце ярким событием, красивейшей страной, с богатой историей и самобытной культурой, главное достоинство которой — люди.