Михаил Зенкевич
Мы уже говорили, что если бы достижения русского Серебряного века не были отсечены ножом большевистской “культурной революции”, то с большой долей вероятности у нас была бы другая страна. (Вернуться “в страну не дураков, а гениев”, — мечтал Игорь Тальков). Ибо за сгинувшими отцами маячат тени неродившихся детей, а за убитыми или непрочитанными книгами простираются мертвые пустыни духовной нищеты.
Михаилу Зенкевичу, которого Анна Ахматова включала в число шести “истинных акмеистов” (Николай Гумилев, сама Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Михаил Зенкевич, Сергей Городецкий и Владимир Нарбут), в этом смысле повезло. Его главная книга “Дикая порфира” все-таки дошла до читателя, хотя и опосредованно — через творчество восхищенных ею Ильи Сельвинского (“Рысь”), Николая Тихонова (“Орда” и “Брага”), Эдуарда Багрицкого (“Юго-Запад”), Леонида Лаврова (“Золотое сечение”), Бориса Слуцкого (“Память”) и так далее.
“Поэт предельной крепости, удивительный метафорист”, — говорил о Михаиле Зенкевиче Борис Пастернак.
Ему повезло и в том, что его не расстреляли, как Гумилева и Нарбута, не сгноили на лагерной помойке, как Мандельштама, не топтали ногами, образно говоря, в чекистских сапожищах, как Ахматову… Он выжил физически и даже преуспел в искусстве перевода, познакомив советских читателей с творчеством американских поэтов, создав с Иваном Кашкиным первую антологию американской поэзии.
Собственные стихи, правда, Зенкевич публиковал редко, да и были они далеки от его же “Дикой порфиры”, а сам он записывал в дневнике ироничное: “Поэт, бедняга, пыжится, Но ничего не пишется. Пускай еще напыжится, — Быть может, и напишется!” И о себе здесь, о тех редких строчках, что шли в печать, тоже сказано.
“Дикая порфира” (название выросло из строк Евгения Баратынского: “И в дикую порфиру древних лет Державная природа облачилась…”) — книга в русской поэзии абсолютно уникальная, настолько, что современники даже пытались объяснить ее тем, что Михаил Зенкевич вносит в поэзию научную терминологию, даже “научные темы”. Редкое непопадание в цель. В неопубликованной статье “От автора” Зенкевич скажет: “В противовес эстетизму и красивости поэзии того времени я не боялся касаться физиологических основ жизни…” Также антиэстетическими были “Цветы зла” Бодлера. Но “грубый физиологизм” Зенкевич одевает в такие виртуозные формы, что наряду с Бодлером вспоминаются совершенные “Трофеи” Эредиа. И, конечно, Ломоносов, Державин, Баратынский.
Скажу крамольное: так плотно и густо, мазками “фламандской живописи” далеко позже у нас стал писать только Бродский.
А Бродский, вы знаете, ученик Ахматовой. В силу уже этого он не бродил по пустыне духа с завязанными глазами.
Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя
Стянувши порочный, ликерами пахнущий рот,
Упасть и, охотничьим длинным ножом полосуя,
Кромсать обнаженный мучительно-нежный живот.
А прорубь окна караулили цепко гардины,
А там, за малиновым, складчатым плотным драпри,
Вдоль черной Невы, точно лебеди, с Ладоги льдины
Ко взморью тянулись при блеске пунцовой зари.
