Михаил Ломоносов

Его зрительный образ обыкновенно передают странным портретом неизвестного художника, где он в накладном завитом парике, весь в кружевах и румянах на круглом лице, вперился в дальнюю даль, сжав в руке гусиное перо.

То есть нечто совершенно невообразимое для деятельного поморского паренька из Холмогор, явившегося в Москву с караваном рыбы и “Грамматикой” Смотрицкого и “Арифметикой” Магницкого подмышкой, который бежал из дома от злой мачехи и угрозы женить его, чтоб отбить у него особо раздражавшую невыносимую бабу страсть к книжкам.

К слову, никого из обличителей царизма почему-то не смущал тот факт, что рыбацкий (не крестьянский) сын прямиком поступил в Московскую славяно-греко-латинскую академию. А ведь объяснение простое — русский Север не знал крепостного права.

И практически никто не говорит о том, что в России того времени была создана система обучения, позволившая Ломоносову стать тем, кем мы его знаем: он шел как по ступеням (академик Грот на праздновании юбилея Ломоносова скажет: “Классическое учение Спасских школ поставило его на твердую почву европейской цивилизации”) — Киево-Могилянская академия, Петербургская Российская Императорская академия наук (точнее, Университет при Академии), германские Марбург и Фрайберг, откуда он привез не только “учености плоды”, но и жену — дочку хозяина дома Лизавету Цильх, гладкую и сентиментальную немку.

Словом, он был парнем не промах, этот Михайло Ломоносов (говорят, о его кутежах и драках в Марбурге, вопреки некоторым официальным источникам, делающим из него этакого зануду-ботаника, ходят легенды и сегодня). И, думаю, он вовсе не был похож на вышеописанный портрет.

А двигал им гигантский талант и невероятная любознательность ко всему на свете. Этот восторг здорово выражен в его удивительнейшем “Вечернем размышлении о Божием Величестве при случае северного сияния”.

Лицо свое скрывает день;

Поля покрыла мрачна ночь;

Взошла на горы черна тень;

Лучи от нас склонила прочь;

Открылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна.

Песчинка как в морских волнах,

Как мала искра в вечном льде,

Как в сильном вихре тонкий прах.

В свирепом как перо огне.

Так я, в сей бездне углублен,

Теряюсь, мысльми утомлен!..

Именно это восхищение миром и позволило Михайле Ломоносову делать гениальные догадки во всем, за что он брался. Я думаю, это имеет слабое отношение к усидчивости, зубрежке или чему-то в том же роде.