Льётся песня с переливом, жизнь проходит с перерывом
«Я, Шавшаев Владимир Петрович, сын собственных родителей, родился по их желанию, умру по сокращению штатов», — представляется он браво, на минутку отложив балалайку. В миру он Петрович, неугомонный, деловой, настоящий русский мужик, мудрый от земли, в меру хитер, языком востер. Про таких говорят: «Была бы охота, всегда найдется работа». Ему без малого шестьдесят лет, о жизни Владимир Петрович говорит как о песне, в которой много куплетов.Брат
Родился я в селе Учул, которое тогда в пригороде Сталинска (ныне Новокузнецка) было центральным, в крестьянской семье. Мама была дояркой, отец рано помер, ставил меня на ноги старший брат Петр Максимович Караваев. Был он на одиннадцать лет меня старше, батя его погиб, а мама вышла замуж за моего папку. Петя с детства хорошо рисовал. Откуда у него такой талант, и не знаю. Бывало, еще пацаном добудет краски какой-нибудь, нарисует на тряпицах всяких Аленушек на камне да Иванов-царевичей с серыми волками и едет в Сталинск на базар. Продаст «картины», купит саечек городских, сахарку и везет мне. Однажды он торговал своими творениями, а мимо дядечка идет. «Ух, ты! — удивился, — кто рисовал?» «Я сам», — говорит братка. Купил дядька все чохом, потом расспросил Петю о житье-бытье и в «дети» к себе позвал, обещал на работу пристроить и настоящие краски дать. Мать как узнала — в слезы, жалко сыночка отпускать из дома в четырнадцать лет, а братка уперся: хочу рисовать и все.
Стал Петя работать маляром в ТЮЗе, был такой театр рядом с КМК. Потихоньку рисовал. Как-то пришлось ему помогать в обустройстве областной выставки, которая проходила в фойе кинотеатра «Октябрь». Попросил он у начальника худфонда разрешения свои картины выставить. А тот — куда тебе. Но братка все равно незаметно пару пейзажиков повесил. Ходит комиссия, оценивает. О! А это чьи работы? Начальник мнется: да это нашего маляра. Пете дали первую премию и путевку в санаторий.
Потом он уехал в Москву, учился в Строгановке. Там уже раскрыл свой талант полностью. Известным стал. Много работал, книги оформлял своими иллюстрациями, и детские, и взрослые — Пушкина, Есенина. А к нам за впечатлениями ездил. Где он в Москве хомут настоящий увидит, лошаденку, баньку кособокую? Все деревенское у него с Костенкова срисовано. Вот какой у меня был братка, не стало его в прошлом году.
Гармошка
Брат мой всегда завидовал мне, что я на гармошке здорово играю. Это у меня от отца, он еще и на балалайке и мандолине виртуозничал и пел замечательно. К гармошке я с пяти лет подкрадывался. Своей не было, жили мы бедно. А тут брату двоюродному купили, он только за ворота, я шасть к гармошке и пиликаю мал-мала. Он один раз застукал меня, дал такого пенделя, что я аж в окошко вылетел. Но как-то я его, умаявшегося от игры на гулянке, подменил. Вот тут и настал мой час. С тех пор без гармошки как без рук.
На всю жизнь запомнил день, когда у меня появилась своя. Лето, теплынь, поляна вся в цветах, и по ней идут мои мама и брат и гармошку несут новую. Специально в город ездили. Сколько радости было.
Хороший инструмент — он только в хороших руках поет. Однажды иду я с работы, уже отцом семейства был, и встретили меня два мужика. «Правду говорят, что ты первый гармонист на деревне?» — спрашивают. Я им: ‘Могу доказать». Вынесли они мне гармошечку, смотрю, грязная, запыленная, но отменная — шуйская. Как дал я жару: «У меня, у молодца, ловкая фигурочка. Неужели не полюбит никакая дурочка?» Похвалили они меня, а я — гармошечку. Покупай, говорят. Да откуда у меня такие деньжища, знаю, дорогая она. А они мне — бери за 100 рублей! Я, не моргнув глазом, всю зарплату и выложил. Жена только вздохнула, но ругать не стала, мы же с ней на пару песни пели.
Сейчас вот с концертами повсюду ездим, я со своей гармошкой везде желанный гость. Бывает, на ферме, чтоб девчат повеселить, выйду плясать, найду место понавозистее, как начну каблуками колотить, только брызги в разные стороны. Девчата визжат, а я для смеху еще сильнее притопну.
Работа
После школы я подался в шахтерское училище. Хотел много зарабатывать, маме помогать. Учился хорошо, на одни пятерки. После армии работал на шахтах «Байдаевская» и им. Орджоникидзе. Женился. А тут супруга прихворнула, и врачи посоветовали ей жить в деревне. Поехал я по окрестным селам. Куда только не мотался: то работы нет, то жить негде. Услышал, что в Костенкове дом продается, приехал, посмотрел: красота кругом, раздолье, Чумыш. Все — остаюсь здесь. Сначала завхозом при больнице был, шоферил, дорос до завгара, потом меня бригадиром полеводов поставили. Как-то вызывает меня председатель колхоза: «Петрович, мужик ты работящий, решили назначить тебя управляющим центральной усадьбы». Во как! И пошла у меня жизнь лесенкой, что ни год — новая ступенька. Сначала председатель взял меня в замы. Недолго думая, чтобы соответствовать должности, я сельхозинститут закончил по специальности экономист.
Потом меня партийные товарищи порекомендовали в председатели сельсовета. Вот где пришлось повкалывать. В каждой деревне свои болячки, работы невпроворот. Народ идет, кулаками стучит. И правильно стучит, по-людски и в деревне хотят жить. А денег-то нет. Надо было выбрать самое главное из самого нужного. В Костенкове, например, это был мост через Чумыш. Всю жизнь его там вброд переходили, сплошная маета. Вот сход и решил — будем строить мост.
Мост
Как известно, рядом с Костенковым много баз отдыха и дач. Прикинули мы в сельсовете, чьи они, и поехал я по предприятиям сговаривать руководство на строительство моста. Обещали помочь. Заказали мы проект. Расписали задания по предприятиям. Время идет, а работа стоит. Я в горком партии к Ленскому. ‘Альберт Иванович, ваши организации отдыхают, помогите дело с места сдвинуть, не шевелятся». «Расшевелим, — говорит, — ты, если что, действуй». Я побегал, поуговаривал, подождал еще, сделал последнее предупреждение, что не пущу машины через реку, и одним прекрасным субботним утром начал действовать: поставил около брода знак и участкового. Машины, автобусы с отдыхающими едут, а там «кирпич», страж порядка у непокорных номера снимает, права кучкой складывает.
В понедельник утром звонок из сельского райкома партии, голову обещают снять. Говорю, приезжайте, снимайте, мне ее и так за то, что вот уже четыре года мост поставить не могу, селяне оторвут. Ваши, между прочим, избиратели, товарищ первый секретарь, они на сходе сказали, что как выбрали вас в депутаты, так и переизберут. Положил трубку и пошел на всякий случай на жену родную последний раз поглядеть. Приехал секретарь, пыл у него после «экскурсии» к Чумышу поостыл. К вечеру секретарь привез представителей всех предприятий, пошумели, покивали друг на друга, но утром на реке уже работал экскаватор. Только зачерпнул он первый ковш, так я, как и обещал, знак и участкового убрал.
А мост — вон он, в 121 метр, стоит. Кто помнит, как мы его строили, до сих пор при встрече на нем благодарит.
Увлечения
Я всю жизнь кроме работы заделье себе искал. Гармошка, само собой, ни один праздник без меня не обходился. Партийная нагрузка у меня была — петь в хоре, ходил пел потом уже в охотку. Бывало, как затянем: «Располным-полна моя коробочка…», да так слаженно, аж мороз по коже.
К спорту с малолетства пристрастился. А как не пристраститься, школа была за пять километров, летом наперегонки бежали, зимой — на лыжах. Увидел раз как штангу жмут, тоже решил силы накачать. Подобрал ось от телеги, срубил два чурбака потяжелее, вбил их и начал тягать. Вон я какой справный, здоровый, оглоблей не перешибешь.
О, кстати, про оглобли. Мечтал я о своем коне. Показали мне одного. Прошел он многие наши костенковские дворы. Нигде не приживался Белоногий, больно крут был и непокорен. Ну, думаю, я тоже крутой. Приручу. И приручил, даже имя ему поменял на ласковое — Малыш.
Приезжает ко мне однажды друг в гости, пока жена стол собирала, я ему — давай кума попроведуем. Запряг коня, повалились мы в телегу, я Малышу: «Вези до кума!» — и вожжи бросил. Побежал мой конек по улицам и переулочкам, кум далековато жил. А гость удивляется, неужели привезет? Я ему:спорим на литр? Ударили по рукам. Малыш не подвел, вскоре у ворот кума остановился. Гость ошалел, вот это да! Гони в магазин. Мы развернулись, я Малышу: «Вези в магазин!» Не знал мой товарищ, что эту дорогу Малыш лучше всего знал, я его, когда купил, еле отучил, с любого пути к сельмагу поворачивал.
Мы с ним и на покосы ездили так же, у меня их два было. Скажу, едем в Рушенцево, туда и привезет. Я кошу, а его отпускаю погулять, но предупреждаю, чтобы к обеду был. Непременно прибежит, издалека ржет, предупреждает, знает, что я сахарочек ему припас. Украли у меня его лихие люди…
Сегодня
Во времена перестройки начались всякие выборы, вроде как демократия. Меня народ опять в сельсовет ставит, а наверху велят еще одного председателя выбирать, я вроде как исполнительная власть, а тот будет законодательная. Я на дыбки, люди-то что скажут: то один в конторе штаны протирал, то двое будут. Тогда хоть десять бы председателей поставили, ничего доброго бы не вышло. Разваливалось хозяйство на глазах, ни денег, ни работы настоящей. Помучался я так и самоотвод взял. Хотел предпринимательством заняться, кусок земли брошенной присмотрел, но, побегав пару месяцев по инстанциям, понял, чиновники крепко за «дело» взялись, мне их не одолеть.
Занялся я домом, пчелок развел, хрюшек. С ними потешная история приключилась. Надоело мне за ними дерьмо вывозить, я и давай его в огород на картошку выплескивать. Пришла как-то соседка: «Петрович, чем это ты поливаешь, что у тебя ни мух, ни колорадского жука нет?» Так это, говорю, специальный состав сделал. Какой? Секрет. А сколько стоит ведро? Давай десятку по-соседски. После городские ко мне с ведрами потянулись. Я это дело на промышленную основу поставил. Бак с крантиком сварил, наболтаю и торгую на разлив, все чин чинарем. Что уж там в этом составе, досконально не знаю, но насекомые дохнут.
Но скоро надоело мне ковыряться на своем огороде, пошел к новому председателю сельсовета, говорю: «Шея есть, хомут бы надо». А он мне — вакансий нет. Ну, нет так нет. А тут ко мне из отдела культуры по старой памяти приезжают и, как бы между прочим, намекают на сельский клуб, в котором тишина поселилась. А что, думаю, мне не привыкать по ступенькам прыгать. Попробую.
Начали потихоньку в селе петь и плясать, увлеклись, даже некогда было придумать название ансамблю песни и пляски. Когда коллективу дали звание «народный», он безымянный был. А вот детскую оперу сразу красиво назвали — «Хрустальный башмачок». Выступали мы как-то с ребятней на российском конкурсе детских коллективов, все под фонограмму поют, а мои «вживую» заливаются. Московичи только руками разводят, надо же, из какой-то дыры и так поют. Они даже не представляют, где это — Костенково.
Да и их папки с мамками всегда неплохо выступают. Снимало нас однажды на «Молодецких играх» Центральное телевидение, так завистники нашептали, мол, все у них подставные, понабрали артистов со всей области. Хорошо, что у наших паспорта были, а там черным по белому — Костенково.
Я, когда клуб взял, опять учиться пошел, на этот раз в Кемеровский институт культуры. Сначала смеялись надо мной, вроде староват, а потом молодняк меня старостой курса выбрал и все «презенты» таскали, когда я им контрольные давал списывать.
Закончил я учебу как всегда хорошо, с красным дипломом. Вот уже семнадцать лет в клубе, живое дело, люди вокруг. Мы и летом, и зимой гастролируем. Как бы ни уставал народ на основной работе, на репетиции бежит. Я уж и не знаю, как благодарить их за такую самоотдачу. Так что жизнь продолжается, как говорится, трудно только первые сто лет.