Лестница в никуда

Металлическая стремянка в новом спектакле «СинТезиса» «Чудная баба». «Ехай» (режиссер Сергей Кисса) — что-то вроде молчаливого исполнителя. В первой одноактовке Нины Садур — это лестница, которая непонятно зачем стоит посреди картофельного поля, во второй — железнодорожное полотно. Театр прежде всего игра. Сразу скажу, что наша современница Нина Садур известна как автор странных мистических пьес и инсценировок гоголевских «Мертвых душ» и «Вия» из «Вечеров на хуторе близ Диканьки».Мужик (Юрий Долганов) вошел в зал. Артисты «Синтезиса» постоянно пользуются этой дверью для зрителей, поскольку сцена маленькая и приходится пользоваться зрительным залом как игровой площадкой. Постоянные зрители привыкли к этой условности. Но, кажется, впервые мне этот выход показался художественно обоснованным. В потасканной суконной куртке, в вязаной шапочке, с лицом, выражающим долговременную, безысходную тоску, угрюмую решимость на преступление или самоубийство, что тоже преступление против жизни. Он предстал нам, как говорят в кино, крупным планом, прошел мимо зрителей на сцену и лег там лицом на рельс, то есть на опрокинутую стремянку.
Из той же двери через минуту ворвался на сцену мужичонка и начал бить лежачего. Машинисту поезда (в этой роли Олег Лучшев, артист драматического театра, последнее время ярче проявляющий свой талант на сцене «СинТезиса», а не на родных подмостках) ни к чему было давить человека. А если уж так хочется кому-то свести счеты с жизнью, так пусть повесится или ляжет под колеса товарняка, что пойдет следом. Маленький машинист размахивал руками, словно шлагбаумами. Возмущению его не было предела, а мужик тихо так, без всякого выражения повторял одно: «А ты ехай». Мужик немногословен. У него, похоже, хронически болит душа, но его боль никого не трогает.
— А ты почему не спросишь меня, зачем я это хочу сделать? — в голосе самоубийцы появились «живые» интонации, робкая попытка-просьба выслушать его, проявить к нему интерес. Исповедь была недолгой. Оказывается, баба не дала мужику на бутылку.
Персонажи, как и вся история, кажутся вполне реальными, из жизни, и вместе с тем все это походит на наваждение, на сон, на фантазию.
Человеческий интерес и сочувствие проявила старуха, отправившаяся на ночь глядя на поиски пропавшего козла. Эту роль играет Светлана Прокофьева. Старуха, божий одуванчик, увидит в нескладном, пропащем и, скорее всего, бездомном (и баба, не давшая на бутылку, выдумка) мужике живую душу, пожалеет и позовет в свою деревню. Как спасительна встреча с любым, способным проявить к тебе интерес человеком в минуту, когда жизнь теряет смысл. Как трудно видеть человеческое в человеке, павшем на дно. Как важно это уметь, быть способным к сочувствию. Как важно быть кому-нибудь интересным. Жизнь драгоценна. Жизнь не стоит ломаного гроша.
Ситуация горькая, драматическая. Но на протяжении всего действия в зале не прекращается смех. Актеры органично существуют на сцене, неразрывно соединяя реальную узнаваемость типажей с фантастикой, смешной и грустной одновременно. Они играют крупно, не суетясь, словно набрасывают сюжет на холст большими мазками. Они так захватывают своей игрой, что вам, сосредоточенным на этой истории, не мешает отсутствие декорации.
Я начала рецензию со второй истории, потому что первая «Чудная баба» вызывает противоположные эмоции. Она кажется не столько философской, сколько надуманной и заумной, невнятной по мысли. Эту невнятность повествования не смогли преодолеть ни режиссер, ни актрисы Ольга Гутнева (Лидия) и Ольга Храмцова (баба). Не было убедительного соединения реальности с миражом. Выразительные средства мало что выражали. Если во второй пьесе внимание зрителей занимали три характера и отсутствие сценографии как бы не замечалось, то здесь, в пьесе «Чудная баба», эта пустота бросалась в глаза. И складная лестница посреди сцены с разбросанными по ней картофелинами лишь подчеркивала эту пустоту и непонятно что представляла.
Надо отдать должное актрисам, они стараются проживать эту выдуманную историю с определенной мерой достоверности. Временами у чудной бабы (Ольга Храмцова), появившейся перед заблудившейся на поле женщиной как некий мираж, мелькает в глазах что-то колдовское, потустороннее. А в целом возникает ощущение беспомощности артисток, словно их бросили на произвол судьбы. Безусловно, трудно играть абстракцию, пользуясь методами традиционного психологического театра.