Ладонью забивать гвозди

Затевая рубрику «Рампа», мы хотели говорить о тех, кто каждый вечер выходит к публике. То есть об актерах. Но когда заканчивается премьерный спектакль, выстроенные на поклон актеры скандируют: «Ре-жис-сера!» И выходит к краю сцены тихо и скромно человек. Каждый раз не верится, что именно он создал эту махину, называемую спектаклем, что без него спектакля просто бы не было.
Первого октября драматический театр откроет свой юбилейный — семидесятый — сезон. Наш разговор с главным режиссером театра Олегом Пермяковым не ограничивался перечнем новых спектаклей. Естественно, мы коснулись и особенностей его профессии.- Олег Рэмович, сезон откроется «Вишневым садом». Этим спектаклем вы закрыли предыдущий сезон…
— «Вишневый сад» мы сыграли всего один раз. Один раз сыгранный спектакль ничего не дает актеру, кроме ужаса и страха. Закрыв сезон новым спектаклем, мы после отпуска его снова и снова репетировали. Я как придирчивый режиссер пытаюсь с актерами найти ту глубину, которая необходима для Чехова. Такая драматургия, как «Вишневый сад», — это проверка на полную мобилизацию. Сегодня мои коллеги-режиссеры очень много говорят, что Чехов исчерпан, что классический текст «устал». Это говорит Мирзоев, режиссер очень серьезный и авангардный. Иллюстративный театр приказал долго жить. Когда-то мы радовались узнаванию комнат, мебели, костюмов. Театр давно уже отошел от этого. В нашем спектакле и решение пространства, и решение костюмов, как мне кажется, довольно оригинально и, насколько я знаю, не всеми зрителями принято.
Оригинальность оригинальностью. Но нас влекла не возможность экстравагантности решения спектакля. Влекла глубина постижения чаяний людей, которые собрались в этой пьесе. И нырнуть в эту глубину было очень заманчиво. Чехов неисчерпаем.
— Что еще, кроме Чехова, будет в новом сезоне?
— Репетируем Карло Гольдони. Это итальянский драматург, чьи комедии проверены временем. Следующий драматург — Карло Гоцци. Это враг Гольдони. Гоцци выжил Гольдони с театрального пространства Италии. Гольдони капитулировал и уехал во Францию, где доживал свой век.
А теперь в нашем театре на одной сцене есть место и Карло Гоцци, и Карло Гольдони.
— Вы помирили их.
— Я хочу их помирить. У каждого из них своя эстетика. И мы решили ее освоить. Затем будет сложнейший драматург Август Стриндберг.
— Современных пьес нет у вас?
— Есть. Мы будем ставить Александра Строганова. Его поставили уже и в Питере, и в Москве, и в иностранных державах. Мы не виделись с Александром двадцать лет. А когда встретились снова, он уже стал великолепным драматургом. Конечно же, театр должен ставить современную пьесу. Зритель сидит в зале и видит на сцене свою жизнь.
— Перечитывая Эфроса, я вычитала у него смешную для меня фразу. Он говорит о каком-то критике. Мол, когда этот критик пишет хорошо о спектакле, Эфрос называет его талантливым. Когда тот же критик спектакль критикует, он становится неталантливым. Конечно, это самоирония. Ваши отношения с критикой? И нужна ли она вообще?
— Я не верю, что кто-то меня может образовать, научить, направить, разобрать лучше, чем я сам. Я так скажу: критик должен быть порядочным человеком. А когда сегодня продается все и заказывается все… Я говорю сейчас о фестивалях, о других городах. Здесь мы нашли общий язык.
Я скажу немного глупо. Но что мне с собой поделать? Да, я хочу, чтобы мой труд уважали и хвалили. (Смеется. — Т.Т.). Когда вдруг мне говорят, что то, что я поставил, бездарно, я с этим человеком разговаривать не буду.
— Ну прямо так уж и говорят?
— Ну, чуть мягче слова. Могу ли я обойтись без критики? Не могу. Только пинать я себя не позволю. Или находятся столичные штучки, которые приезжают сюда и снисходят(!) до провинции. Извините. Что Питер Брук, что я, мы оба думаем о театре одинаково. Мера дарования разная. Я что, сам не понимаю, в чем я проигрываю театру Ленинского комсомола или Московскому художественному? Но я не хочу свой труд мерить меньше, чем труд московских режиссеров.
— Ваше творчество высоко оценил Виктор Яковлевич Калиш, известный российский критик.
— Да. И меня это радует. Я знал его книгу «Театральная вертикаль». Я знал, когда приглашали Виктора Яковлевича посмотреть наши спектакли, что он жизнь отдал театру. Его книга — огромный труд. Он приехал, он не был знаком ни со мной, ни с моими спектаклями. Он увидел «Мертвые души» и поставил высочайшую оценку этому спектаклю.
— На освоение «Мертвых душ» у вас ушло шесть или восемь лет жизни. А человек, который должен писать рецензию, посмотрит спектакль один-два раза да пьесу прочтет. Что-то, может, знает о других постановках. Вы понимаете, насколько это неравноценно? Так, может, и не нужны наши отзывы?
— Обязательно нужны. Я же читаю все, что пишется о театре в разных газетах и журналах страны. И порой читаю какие-то умные статьи. Люди пытаются найти свой слог, очень коротко и сжато написать о чем-то. Это невероятно каторжный труд. Кто же умаляет его? Здесь тоже нужен талант. И критические отзывы я могу воспринять, но уважительные. И облизывание не люблю. Иногда хвалебные отзывы такие сладкие и притом примитивные, что лучше бы уж не писал их журналист.
— Похоже, это больное место.
— Это самое больное. Мы занимаемся публичной профессией. Сотни репетиций проходят, пока доберемся до самого сокровенного. Мы обнажаем нервы, чтобы интересно было смотреть зрителю.
— Какие сегодня у вас отношения со зрителями?
— Они выстраивались очень трудно, но прошло пять лет, как я принес сюда свою эстетику, свое понимание театрального дела. Я разговариваю сложным театральным языком. За пять лет мы добились того, что сложные спектакли все-таки принимаются публикой. Зритель сегодня в городе — я это слышу — хорошо настроен на драматический театр.
— Репетиция для вас тоже творчество, от которого получаете удовольствие. В каком соотношении у вас репетиция и спектакль? Вы не можете сказать, что важен сам процесс?
— Мы себя обманываем, когда так говорим. Очень часто я слышу, что репетиция — главное. Тогда начинается лаборатория. Она может быть интересная.
— Тогда зритель не учитывается.
— Да, представляете, до чего дошли театры? Зритель-то им не нужен. Когда зальчики на 60 и даже на 30 мест. Дай Бог, всех критиков рассадить.
Эфрос назвал одну из своих книг «Репетиция — любовь моя». Я могу подписаться под этим названием. Но некоторые репетиции приводят тебя в такое остервенелое состояние… Эфрос пишет, что после каких-то репетиций он может поплакать в темной комнате. Мне после некоторых репетиций хочется повеситься. Мне понравился образ у Эфроса, раз уж мы коснулись этого большого режиссера. Он говорил: «Надо приходить к актерам и голой ладонью забивать гвозди». Это довольно-таки болезненный процесс.
— У вас счастливая профессия. Она заполняет вашу жизнь.
— Я могу одно сказать. За пять лет я нашел общий язык со своими актерами, которых я очень-очень люблю. Люблю каждого, даже того, кто меня ненавидит, если есть такие. Я не спрашивал. Они эту любовь слышат. И отдают мне свою. И это стоило труда. Опять же пять лет моей жизни. Не чьей-то.