Константин Батюшков

Молодые нации имеют претензию быть талантливыми всеобъемлюще.

Молодость наций не совпадает с возрастом частного человека. Декабрь 1825 года для России — последний приступ молодости. К моменту гибели Пушкина общество погружается в старческий маразм. Шестнадцатилетний Лермонтов писал: “…ужасно стариком быть без седин”.

Молодые нации — нации дилетантов. Высокий дилетантизм — это качество, не вставшее на конвейер.

Царь-плотник Петр оставил после себя образец в разовом исполнении. После профессионала Людовика XIV последовала ухудшенная копия его правления.

Нации стареют, когда общество расслаивается по профессиональному признаку. Всегда находятся люди, которые умудряются родиться либо слишком рано, либо безнадежно поздно.

Они лишние. Но они катализаторы идей, которые вскоре будут для общества живой водой.

Таков был поэт Константин Батюшков.

В минуту страшной пустоты он уничтожил все, что написал в последние годы творчества: “Я похож на человека, который не дошел до цели своей, а нес на голове красивый сосуд, чем-то наполненный. Сосуд сорвался с головы, упал и разбился вдребезги. Поди узнай, что в нем было”.

Он сошел с ума. Потому что его внутреннее духовное напряжение не сопрягалось с напряженностью общества, в котором он жил.

Батюшков не поднялся до гениальности. Гениальны его догадки.

В речи, прочитанной при вступлении в “Общество любителей российской словесности” в Москве 17 июня 1816 года, он сказал: “…будущее богатство языка, столь тесно сопряженное с образованностью гражданской, с просвещением и, следственно, — с благоденствием страны…”

Благоденствие страны ставится в зависимость от богатства языка. Идея остросовременная.

Послевоенная Япония, если вы не забыли, лишенная всякой промышленности, начала свой нынешний компьютерный взлет именно с решения проблем языка.

Новое мышление требует точных выражений, нового языка.

Молодые нации любят примерять одежды героев прошлого. Ко времени Батюшкова фавны и нимфы столь же неестественны, как латы Дон-Кихота. Но в том и другом случае — это совершенно естественный тонус сердца.

Если бы он, горько жалуется поэт, “строил мельницы, пивоварни, продавал, обманывал и исповедовал, то верно бы прослыл честным и притом дельным человеком”.

Он мечтает о времени, когда: “Общество примет живейшее участие в успехах ума — и тогда имя писателя, ученого и отличного стихотворца не будет дико для слуха…” Увы, похоже, и нам не дожить до этого времени.

Неподалеку от Вологды стоит Спасо-Прилуцкий монастырь — квадратный каменный склеп, серые стены, лишенные каких-либо украшений. Над ним возвышаются, смуглеют под неярким северным небом золотые зерна колоколен. За стенами — могила поэта Батюшкова. В любое время года на ней живые цветы.