Когда считать мы будем слёзы?..

Обреченную на вечную жизнь мысль Достоевского о цене слезы ребенка юристы все переводят и переводят на суровый язык конвенций и кодексов, а детские слезы все льются да льются… Дотошные аналитики подсчитали, что закон о жестоком отношении к животным в судебной практике применяется в сотни раз чаще, чем статья 156 Уголовного кодекса о жестоком обращении с несовершеннолетними. Послушаем прокурора Новоильинского района Александра Клименко и старшего помощника прокурора Людмилу Гладкову.Л.Гладкова: Прокуратура провела комплексную проверку исполнения в районе законодательства о защите прав несовершеннолетних, в том числе о защите их от жестокого обращения. Нельзя сказать, что законы не исполняются. Но и утверждать, что делается все для того, чтобы уберечь детей от физического и психического насилия, — значит выдавать желаемое за действительное. Помощь несовершеннолетним, страдающим в собственных семьях, от собственных родителей, в большинстве случаев сильно запаздывает. И тогда мы получаем шокирующие факты и судьбы.
Вот одна из скандальных, иначе не скажешь, семейных историй. В семье четверо несовершеннолетних детей (старшей дочери двенадцать лет, младшему сыну- пять). Их мать и ее сожитель жили на случайные деньги, изо дня в день пьянствовали. Пьяный отчим избивал и жену, и детей. Малыши вынуждены были скитаться, по неделе не ночевали дома. Чужие люди подкармливали их, одевали. В школу старшие не ходили, так как у них не было ни нормальной одежды, ни учебников. Когда в очередной раз избитые дети попали в поле зрения работников милиции, их положили в больницу. Кроме истощения, врачи у каждого из четверых обнаружили сифилис. Как выяснилось, больны были и мать, и отчим.
Было возбуждено уголовное дело по факту жестокого обращения с детьми и заражения их венерическим заболеванием. Оно прекращено в связи с тем, что сначала мать попала под амнистию, а потом отчим в тюрьму — за ее убийство. Дети сейчас находятся в детском доме. Расспросы о семье у них до сих пор вызывают нервный срыв.
Другая история: одиннадцатилетний Женя бродяжничал вместе с матерью, состоящей на учете в наркологическом диспансере. Отец в колонии, жилья у семьи нет, мать с сыном скитались по подвалам, подъездам. Мальчик вместе с матерью пьянствовал, курил, воровал. Он состоит на учете в психиатрической больнице, нуждается в психокоррекции. Сейчас он в детском приюте, а вопрос об ответственности матери будет решать суд.
В районе за девять месяцев 33 человека лишены родительских прав в отношении тридцати пяти детей. У двух отцов дети отобраны за жестокое обращение с ними. Возбуждено два уголовных дела по статье 156 УК (неисполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего). Еще одно дело, возбужденное по этой статье, дважды прекращалось за отсутствием состава преступления, дважды прокурор отменял постановление следователя и направлял дело для организации дополнительного расследования. В этой семье — три поколения и трое детей четырех, шести и семи лет.
В доме идет война взрослых, в которой дети оказались самой страдающей стороной с травмами и прочими последствиями военных действий. Тем не менее следователь не нашел оснований для привлечения родителей к уголовной ответственности за неисполнение обязанностей по воспитанию детей, хотя специалисты отдела опеки и инспекторы подразделения по делам несовершеннолетних такие факты следствию представили.
Недавно семья переехала в пригородный поселок, но прокуратура направила по новому месту жительства информацию, которая дает основание для органа опеки и ПДН продолжать контроль за положением детей.
А.Клименко: Это один из примеров двойной морали, которая сегодня торжествует. Внешне приличная семья, а то, что внутри, — потемки. В чем особенность ситуации? Официальные лица, которые обязаны контролировать содержание и воспитание детей, увидели неблагополучие в семье. Это люди, знающие свое дело и заинтересованные только в том, чтобы помочь детям. А следователь, не беря в расчет их мнение, опрашивает соседей и знакомых, с которыми у семьи свои давние отношения и которые, естественно, представляют ее в лучшем свете.
Следователь идет по пути наименьшего сопротивления: если проникнуться убежденностью опеки, ПДН, КДН, что дети в семье страдают, надо доказывать вину взрослых. А если встать на сторону знакомых и соседей, то все очень легко и просто: семья хорошая, дело можно прекращать. Не надо искать тут злой умысел. Следователь сверх головы загружен работой, а судебная перспектива этого дела ему хорошо известна: если он вину родителей по статье 156 докажет, если суд с обвинением согласится, то даже в этом случае родителей ждет не более чем условное наказание. Но вот парадокс: суд нашел-таки основания для ограничения родительских прав на полгода, а следователь ничего противозаконного в отношении взрослых к детям не увидел. Ну подумаешь, отец разок ударил ребенка железякой по голове. Бьет — значит любит, его чадо — как умеет, так и воспитывает, а в каждой избушке свои погремушки. Можете сами продолжить этот фольклорный ряд оправданий насилия.
Телесное наказание в русской семье всегда было. Но есть грань между такими «уроками жизни» и преступлением. Эту границу не все, к сожалению, чувствуют. Видят соседи, что дети ходят с синяками, что ни день — в отбросах роются. Чьи? Да Ивановых из пятой квартиры… Посудачили, вынесли хлебушка, раны смазали, на том все и кончилось. Да ладно бы соседи, но ведь и учитель не сразу и не всегда бросается на помощь ребенку, даже если видит, что тот засыпает на уроке, падает в голодный обморок, что с него кровоподтеки не сходят. А учитель, по моим представлениям, — это индикатор. Он по внешнему виду ребенка, по успеваемости, по физическому состоянию должен почувствовать неблагополучие в семье. От него только и требуется поставить в известность о своих наблюдениях должностное лицо, призванное охранять права ребенка, — будь то инспектор ПДН, специалист отдела опеки, участковый или хотя бы работник милиции, дежурящий в школе.
Так вот о грани между воспитанием и преступлением. Ее легко определить. Закон исходит из того, что причинение побоев ребенку — это уже уголовно наказуемое деяние. Есть закон, но есть практика и есть пресловутый менталитет. Я не скажу, что мне нравится правовая система Америки, скорее — наоборот, но нельзя не признать, что в Штатах закон и суд куда более последовательно защищают детей от насилия в любой форме. Сколько там прецедентов, когда несовершеннолетние обращаются с иском к родителям, попирающим их права, и суд эти иски удовлетворяет.
В принципе наше законодательство эти ситуации предусматривает — и Семейный, и Гражданский, и Уголовный кодексы декларируют защиту прав несовершеннолетнего в соответствии с Конвенцией о правах ребенка. Но менталитет у нас иной, и практика иная. Чтобы взрослый, обвиняемый в жестоком обращении с ребенком, предстал перед судом и был реально наказан, необходимы вопиющие факты. Надо, чтобы ребенок был искалечен или, не дай Бог, погиб. Но если папа в день получки принес домой рубль, а остальные 4999 пропил, пока шел с завода, и если ребенок месяц ест картофельные очистки- это не страшно. Если сын родился нормальным, а потом стал психопатом — тоже ничего особенного. Отец его ведь не бил, просто каждую ночь в пьяном кураже спать не давал. Сковородкой по голове? Ну так ведь не топором же..
Нельзя доводить до абсурда презумпцию невиновности, нельзя впадать в крайность, теоретизируя насчет объема доказательств вины родителей. Практика идет таким путем: чтобы обвинить отца за жестокое обращение с ребенком, следователю нужно доказать систему. А система — три раза и более, по принятой в практике аналогии с истязанием. Но дети-то — это другое. Отсутствие в статье 156 четкого и однозначного определения, что такое жестокое обращение с несовершеннолетним, затрудняет применение ее на практике. Нужен единый подход к этой проблеме, начиная с административных органов, кончая судом.
В недавно принятом Федеральном законе об основах системы профилактики безнадзорности появилась новая формула, которая мне понравилась своей приближенностью к сути, — «дети в опасном положении». Пока положение детей в обществе будет оставаться хотя бы даже потенциально опасным, пока их слезы не станут отзываться болью каждого взрослого, от кого зависит судьба несовершеннолетнего человека, мы эту проблему не решим.