Публикации

Когда мы были молодыми

Жарким августовским днем 1941 года я оказалась в начале улицы Кирова. По дороге в  направлении  центра тихо шли грузовые машины. В кузовах лежали, сидели, стояли у бортов раненые солдаты. Они всматривались в толпы людей на тротуарах, а те смотрели на них: может быть, мелькнет знакомое лицо… Стояла необычная тишина. От вокзала до рынка на улице Курако была проложена ветка  железной дороги, по ней-то и подходили санитарные поезда.

Город заполнился эвакуированными. Я, вчерашняя выпускница средней школы, искала работу. Это было непросто, в первую очередь брали эвакуированных, с опытом. Наконец повезло, мне помогли устроиться на главпочтамт.

Однажды нас с Шурой Калачиковой послали переносить посылки из одной части подвала в другую.  Посылок было много, до потолка. Они были необычные, в небольших фанерных ящиках, но в основном почему-то разбитых. Откуда они? По адресам мы поняли, что шли они на запад, в воинские части, но до места они не дошли, там уже были немцы. И посылки отправили в Сибирь. В разбитых ящиках были сухари, домашнее печенье, фотоальбомы, носовые платочки… Ящики мы носили несколько часов, а под ногами сновали мыши. Зачем их хранили, эти посылки?

1942 год был очень голодным: 400 граммов хлеба служащим, в столовой почтамта супчик из воды и двух-трех кусочков картошки и свеклы. Дома мама сушила картофельные шкурки и складывала в мешочек. Мама не могла пойти куда-то работать, не с кем было оставить маленькую сестренку, поэтому она стала надомницей: приносила узлы раскроенного солдатского белья, шила кальсоны, рубахи. Наша старенькая швейная машинка стучала днем и ночью. Платили копейки, а ее хлебная карточка была на 250 граммов.

Ночами в рыданиях заходилась сестричка, кричала: “Молока, молока…” А молока не было. Мы с мамой тихонько плакали от жалости к маленькому ребенку.

Осенью по всем дорогам города везли урожай с полей, не машинами, самодельными тележками: ящик, два колеса и оглобли, которые тянули и взрослые, и подростки, и дети. Люди радовались урожаю.

Я поступила в двухгодичный учительский институт, пединститута еще не было. Главное здание заняли под госпиталь. Мы занимались в школе № 12. И не столько учились, сколько работали: на копке картошки, уборке свеклы, моркови… До самого снега, в плохонькой одежонке и дырявых кирзовых сапогах. В Куйбышевском районе в огромном терриконе по ночам выбирали из породы уголь.

На Нижней колонии организовали курсы, учили обращению с винтовкой. Явка была обязательна. Наверное, нас готовили к отправке на фронт. Лекции записывать оказалось не на чем, не было даже газет. Зашли с подружками в книжный на Кирова, магазин пустой, только на одной полке тома Ленина в красивой коричневой обложке, а главное — бумага  хорошая. Купили по одной книжке. Записывали лекции не между строк, а по диагонали. Понравилось. Того не подумали, что, если бы кто узнал об этом, нас бы не пощадили.

Мы стали шефами госпиталя, который находился в школе № 11. Первым делом сестра-хозяйка отправила нас стирать солдатское белье. “Там немного”, — сказала она и ушла. Мы оказались перед горой белья: рубахи, кальсоны, бинты. Стирали часа три.

В другой раз пошли в подшефную палату, там было около десяти раненых разных возрастов. Мы стеснительные, неловкие… Что делать? Огляделись и сообразили: одному почитали газету, другому — написали письмо, с третьим — просто поговорили.

После летней сессии нас отправили в Топкинский район на уборку сена. Жили в телятнике, спали на нарах, под головой — набитые сеном  наволочки. Работать ходили за 5-6 километров пешком. Делали все вручную. Кормили плохо, медпомощи никакой. Моя подружка Аня вся в коростах, и никому нет дела. Сбежать и то нельзя, остановят, могут наказать по законам военного времени. Трудились мы так  два месяца, до “белых мух”. За это нам никто никогда не платил.

А девчата  все молодые, по 18 — 19 лет. Нам хотелось красиво одеться, но нарядов не было, косметики вообще не знали. У моей мамы за всю ее жизнь было одно красивое платье вишневого цвета из тонкой шерсти. Когда я пошла учиться, она перешила это платье мне. Так я в нем и проходила два года учебы. Ничего не выбрасывали, все перешивали, перелицовывали пальто — изнаночная сторона становилась лицевой, выгоревшую прятали. Изношенные чулки распускали, и из ниток вязали перчатки.

Иногда ходили на танцы в кинотеатр  “Коммунар”, там играл духовой оркестр. Билет стоил 30 рублей и стипендия тоже 30 рублей. А летом этот оркестр играл на танцплощадке в саду металлургов, там было бесплатно. По саду разгуливали выздоравливающие раненые в серых халатах,  из-под которых болтались завязки от кальсонов. Там знакомились, вспыхивала  короткая или серьезная любовь.

До сих пор я хорошо помню день 9 Мая 1945 года. Рано утром соседка Анна Алексеевна бегала, стучала соседям по окнам и кричала: “Победа! Победа! Чего вы спите? Победа!” Люди шли в центр города. На улице у ресторана “Москва” собралась огромная толпа, я тоже была там. Совсем незнакомые обнимались, целовались, плясали под гармошку, смеялись, кто-то горько рыдал… Это было незабываемо.

Потом на улицах города появилось много безногих солдат, ездивших на самодельных дощатых колясочках с двумя колесиками. По радио передавали бодрые марши, песни, никому не было дела до этих бедолаг. Потом их становилось все меньше и меньше…

Наше поколение называют святым. А ведь действительно это так. Большинство переживших войну люди честные, порядочные, совестливые, никогда не просили ничего, не требовали, не хитрили, терпеливо переносили голод и холод, потерю близких, самоотверженно трудились. И еще у нас была вера и надежда на светлое будущее после войны.

Александра Петровна Филипчик (Чухланцева) Публикации 06 Май 2010 года 49 Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.