Публикации

“Как метели, года просвистели…”

Волновало и всегда будет волновать слово, в котором не игра ума, не его сложнейшие выверты, а простота с ее внутренней теплотой, согревающей сердце читателя. Открываю книгу поэта Александра Раевского “Стеклянная лестница в небо”, изданную в этом году в Кемерове, и с первых страниц окунаюсь в эту самую простоту: здесь и трава растет, и почки на деревьях лопаются, и весенний день солнышком сияет, но такова ткань стихотворения, что все это простое, соединенное вместе, дает картину, которая глубоко запечатлевается и долго не отпускает.

Так и стихи поэта: с многими из них ты уже хорошо знаком, но начинаешь читать, и вновь не можешь оторваться. Стихотворение действует магнетически, обладая каким-то особенным свойством, только ему присущим, где слова, нужные именно в данный момент, располагаются и сцепляются так, что подсвечивают друг друга, и даже отдельная строфа начинает светиться:

Кусты засыпанные снегом.

Восторг, слезинка, синева…

Домой, домой! Лошадке пегой

Не в тягость наша кошева.

А. Раевский описывает не отголоски жизни, не второстепенные ее черты, а самый сгусток, ее, выражаясь прозаически, материальную основу, то, без чего все ее ответвления и проявления просто не смогли бы быть. Уже в 16 лет он написал удивительное стихотворение “Гость”, в котором кусок из жизни села выписан пером, достойным зрелого и талантливого мастера, что лишний раз убеждает — поэтом невозможно стать, им надо родиться.

На подворье привезли сено, сгружают его и стогуют. Но в том-то вся интрига стихотворения, все искусство поэтическое, что мы этой работы не видим, а лишь догадываемся о ней, чудодейственно ее ощущаем — “в надворье творится хорошее что-то”. Это “что-то” с одной стороны таинственное, а с другой напряженно-волнующее и даже слегка пугающее: “по сугробам, плетням и столбам метались лучи, рокотала машина, от близкого гуда дрожала изба…” А вот и сами творцы хорошего, полные радости и гордости за содеянное, — “фуфайки и шапки кидали на пол, шутили, сорили пырейною остью” и начинали доброе, заслуженное трудом застолье.

А гость — луговая забота людей

Темнел во дворе

Величаво и строго.

Вот он, величественный в своей простоте итог человеческого труда, и красоту его поэт подчеркивает образной и превосходно сделанной концовкой:

И было уютно январской звезде

Дремать на заснеженной темени стога.

Это все из первого раздела книги “Ласковая высь”. А когда бытие стало пригибать эту высь к земле да еще волочь по грязи, то заболела муза Раевского, запечалилась и застонала далеко не ласковыми словами. Но это были не плаксивые, а мужественные слова — в своих стихах поэт не отводит взор от мерзостей и запустений капиталистической действительности, смотрит в упор на нее, не отворачивается от смрада.

Во втором разделе “В краю, простуженном насквозь” в стихотворении “Голуби” речь идет совсем не о голубином — “в просторах забитой России… беспросветным враньем загрязнен, на вражде, на игле да на водке кровью пенится” не только ее горизонт, а вся округа…

И все-таки меня как читателя больше привлекают не бичующие прокурорские строки, а те, где поэт судья и ответчик. В них боль и от тягот окружающей жизни, и от собственных промахов и негативных поступков. Вот, к примеру, как он пишет об этом в “Позднем прозрении”:

Вся страна на больничной постели,

Очень грязная эта постель.

Как метели, года просвистели

Или сам их, дурак, просвистел?..

Говоря о своих невзгодах, поэт горестно восклицает: “По сравненью с великою болью, что твоя одинокая боль?” — и не снимает с себя ответственности за погибель великой державы:  “Проблукал в облаках и при этом проморгал злые силы во мгле…”

Но в других стихах, помещенных в этом же последнем разделе “Надежды крестик золотой”, чувства поэта как бы оттаивают, и уже не злостью и болью, а “печалью высшей просвечивает” он окружающий мир, и уже проступают в душе мотивы “ласковой выси”, и вновь туманит взгляд береза, “раскинувшись густым шатром, знакомым с детства”, и греет душу “очарованный тракторист”, “и ласково вниз из-за тучи лиловой Отец лучезарно глядит”, и мысли о будущем не мрачные: “Ничего, наше время придет, все наладится, все возродится”.

И хотя порой действительность не радует даже в родной Алабуге: у дядьки Андрея “в глазах безнадега”, “Во дворах ни скотин, ни курей, водку ж глытаем часто и много”, но спасение от духовного застоя, от душевной боли поэт ищет все же на родине, в родном с детства доме.

Это, так сказать, в бытийном плане, а в творческом? Мне кажется, что Александр Раевский уже прошел путь и обличения, и самобичевания. Людям нужны сейчас не столько указывающие на зло, сколько ищущие добро и помогающие его утверждению в жизни. И  вдохновитель тут путь Христа — поселение добра в душах людей. Но на вершинах творчества этот путь — путь созидания — труднейший. Негодовать — просто. Любить и прощать — по нынешним временам близко к подвигу. Но другого пути для искусства, если оно не хочет умереть, видимо, нет.

Геннадий Кузнецов Публикации 05 Май 2011 года 23 Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *