Иван Бунин: лёгкое дыхание

Россия словно не заметила 140-летия Ивана Бунина — лучшего из тех, кто когда-либо писал по-русски. Может, страна, как я или когда-то Паустовский (каков тоже был мастер слова!), открыла, готовясь к юбилею, книгу Бунина — и все пропало: зачиталась, забыв о “дежурных” словах. Тогда это простительно.

Но я, наверное, льщу Отчизне, глухой на оба уха — к сокровенному русскому слову, к русскому пульсирующему, как взволнованная кровь в висках, синтаксису, когда, словно рябиновые бусы деревенской девочки, одна живая эмоция нанизывается на другую, сказанное требует уточнения, какой-то важной подробности, все это соединяет самый русский знак препинания — тире, а тире — это вдох, перед тем как продолжить.

“Я в одной папиной книге, — у него много старинных, смешных книг, — прочла, какая красота должна быть у женщины… Там, понимаешь, столько насказано, что всего не упомнишь: ну, конечно, черные, кипящие смолой глаза, — ей-богу, так и написано: кипящие смолой! — черные, как ночь, ресницы, нежно играющий румянец, тонкий стан, длиннее обыкновенного руки, — понимаешь, длиннее обыкновенного! — маленькая ножка, в меру большая грудь, правильно округленная икра, колени цвета раковины, покатые плечи, — я многое почти наизусть выучила, так все это верно! — но главное, знаешь ли что? — Легкое дыхание! А ведь оно у меня есть, — ты послушай, как я вздыхаю, — ведь правда, есть?”

Это говорит маленькая женщина Оля Мещерская из “Легкого дыхания”, одного из самых пронзительных рассказов Ивана Бунина. Наверное, это словосочетание — “легкое дыхание” — наиболее подходит и к характеристике стиля рассказов Бунина.

Прочитывая Бунина и о Бунине, я нашел у желчного, но порой очень точного в оценках Ходасевича, что Иван Бунин в своей прозе выпарил весь сироп тургеневского лиризма. И что сам Иван Алексеевич считал себя больше поэтом, чем прозаиком. С чем трудно согласиться (с этим не согласны были и современники Бунина). По странной, кажется, причине: стихи — первоклассные, спору нет — Бунин писал сухим, остро отточенным карандашом — это, простите, чистой воды графика. А вот чудесной живописной тонкости Иван Бунин достигает все же в прозе: “Я не помню в литературе такой, почти физически ощущаемой передачи солнечного света, удававшейся разве гениальному Мане… По напряженности чувства, по насыщенности светом, счастьем и болью любви, по своей жгучей жизненности этот маленький рассказ — чудо”. Этот маленький рассказ — “Солнечный удар”.

Из стихов Ивана Алексеевича чаще всего помнят “Одиночество”:

“Мне крикнуть хотелось вослед:

“Воротись, я сроднился с тобой!”

Но для женщины прошлого нет:

Разлюбила — и стал ей чужой.

Что ж! Камин затоплю, буду пить…

Хорошо бы собаку купить”.

Наверное, как раз потому, что оно ближе всего к прозе: акварельно — размыто — по чувствам. В этом смысле больше нравится другое “Одиночество”, написанное Иваном Алексеевичем через 12 лет после первого — в 1915 году:

“Худая компаньонка, иностранка,

Купалась в море вечером холодном

И все ждала, что кто-нибудь увидит,

Как выбежит она, полунагая,

В трико, прилипшем к телу, из прибоя…”

Я думаю, что это шедевр. Впрочем, не обязательно разделять мои взгляды.