И рушник как образ судьбы
Обновленный зал театра кукол заполнили мелкие и одинаковые, как горох, пятилетние ребятишки. Их привезли из детских садов на микроавтобусе театра. Слава богу, детей стараются не подвергать поездкам в городском транспорте.Каждый раз перед открытием занавеса к маленьким зрителям выходит кто-нибудь из творческих работников и вводит их в эстетический мир.
— Какой спектакль вы сейчас будете смотреть? — спрашивает он.
— Тиятр! — громко и радостно отвечают малыши.
Название нового спектакля «Крошечка-хаврошечка» знали только воспитатели. Вводный курс продолжала своеобразная игра, что можно во время действия, а что нельзя. Почему-то каждый раз на вопрос: «Можно ли смеяться?» — дети дружно отвечают: «Не-ет!»
Может, в детсадах смех считается элементом плохого поведения? Но на самом деле ребенок смеется, когда ему радостно. И как только заслуженные артистки России Галина Романова и Валентина Нефедова выкатили чемодан со сказками, дети начали хохотать, хотя я, например, ничего в этом смешного не находила. Ну чемодан, ну есть у него глаза и рот, и разговаривают они с ним, и колыбельную песню ему поют, чтоб этот странный, но очень важный персонаж позволил женщинам вынуть героев очередной сказки.
В общем, дети посмеялись и затихли, и смотрели, и слушали сказку со всем вниманием.
Спектакли главного режиссера театра заслуженного артиста России Юрия Самойлова не похожи один на другой. Даже те, что из волшебного сундука. Если в предыдущей «Сказке о попе и разбойнике его Балде» ребятишки активно участвовали в действии, то «Крошечка-хаврошечка» — повесть созерцательная, напевная, стилизованная под русские народные сказки, философская, если можно так сказать о зрелище, предназначенном для совсем маленьких детей. И обрядовость здесь — рушник как образ дороги, образ судьбы.
И женщины — в длинных платьях, одна в белом, другая в темном, и обе с роскошными коронами на головах. Зовутся первая Удачей (Галина Романова), вторая ‑ Неудача (Валентина Нефедова). Одна завязывает сложные узлы судьбы, другая развязывает.
Не совсем привычная функция у актрис. Они и сказительницы, и подруги, договорившиеся эту сказку рассказывать, и рассказывают ее неспешно, и проигрывают, и, само собой, кукол водят. В этом спектакле три системы кукол — планшетные, выточенные из дерева, плоские деревянные для теневого театра и крохотные из мягкой ткани. Один и тот же персонаж появляется в разных видах. Когда Одноглазка, Триглазка и Матушка из окна купеческого дома выглядывают, они маленькие. За экраном, представлявшем березовую рощу, ходят Хаврошечка, и Триглазка за ней следит, как та с коровой беседует. А во всех других случаях все те же действующие лица — куклы планшетные. Впрочем, тоже небольшие. Актрисы с ними работают так, словно в куклы играют. Сколько систем, столько приемов, которыми в совершенстве владеют артисты «Сказа», а тем более такие опытные, как Романова и Нефедова.
У каждой куклы свое характерное выражение лица. Простоватый дед, незлая, кстати, баба, просто жизнь, видимо, не заладилась. Дочки переросшие, все замуж не могут выйти, вот и заваливает она работой падчерицу.
И художественный ряд, и музыка, и выстроенное действие, и работа актрис — все очень слаженно в спектакле, все в ансамбле. Не первый раз Самойлов удачно выступает в роли художника, автора и декорации, и кукол. Но в этом случае он еще и автор музыки. Всегда вызывает некий трепет творческая всеядность. Не рождает умиления дилетантизм. И хоть музыка не стала диссонансом и даже вполне органично звучала в спектакле, мне кажется, пренебрежение профессионалами — опасная стезя.
Тем не менее в спектакле много песен, исполняемых актрисами, кстати, без фонограммы. Их пение красивое, звучное, слаженное, делает сказку особенно лиричной. И дети, уже приученные телевидением к бешеным ритмам и агрессии, смотрят «Крошечку-хаврошечку» с пониманием.