“Горячий“ тыл
Стареем мы, уже все мои подружки, с которыми в 1941 году приехали в Сталинск с Урала, ушли из жизни, я одна осталась. Недавно 86 лет исполнилось, но не могу забыть, как было тяжело, как работали без продыху. Очень хочется, чтобы помнили о том времени, о нас, о городе, который вместе со всей страной жилы тянул, чтобы помочь фронту.
Сама я деревенская, из Воронежской области. В 1939 году в нашем районе вербовали рабочих на завод в Свердловскую область. А мне было только 15 лет. Родители не хотели меня отдавать, но председатель сказал: “Делать нечего, надо пять человек от колхоза, это приказ!” Помню, собрали нас на станции. Когда поезд подошел и паровоз дал гудок, то мы, глупые деревенские девчонки, никогда поезда не видавшие, разбежались кто куда. Отправление задержали, пока нас собирали по окрестностям. Вагоны были похожи на нынешние электрички, сиденья деревянные и только в один этаж. Никаких перегородок, закрыты только туалет и место для кондуктора. Спали мы на полу вагона или на скамьях попеременке. А вот ночью никто поначалу не спал, смотрели в окна, было очень много огней, непривычно, ведь в нашей деревне электричества вовсе не было.
На пятые сутки приехали в город Верхняя Салда. Начали мы учиться в фабрично-заводском училище при заводе “Стальмост” с двухразовым бесплатным питанием и стипендией в 56 рублей. Для того времени большие деньги, простенькую кофточку можно было купить за три рубля. Ребята учились на клепальщиков, девочки на крановщиц, а нас 15 человек в сварщики записали. Учились на металлических пластинках класть швы. Мне очень понравилось, а некоторые девушки с первых дней глаза “нажгли”, это очень больно, как будто песка в глаза кто насыпал. И у многих охота прошла к сварке, стали на краны проситься. А я и несколько других девчат стали сварщиками, получили удостоверения 4-го разряда. Жили мы в бараках, а в 1940 году поселили в нормальные дома в комнаты по 4 — 6 человек. Вскоре нам стали давать и ответственные работы: варили балки, фермы и даже цистерны под бензин.
…До сих пор, как 22 июня настает, у меня из рук всё валится и я плачу. Когда война началась, день и ночь шли составы с эвакуированным оборудованием, в том числе из Днепропетровска в Сталинск перевезли завод металлоконструкций. Но мало у них было рабочих рук, и сварщиков не хватало. Тогда дирекция попросила с нашего завода “Стальмост” прислать сварщиков. И вот в ноябре 1941 года мы, четыре сварщицы, жившие в одной комнате, Катя Батанова, Настя Суховеева, Пана Коропова и я, отправились в Сталинск. Прибыли ночью, и нас сразу предупредили, что будем работать на военном заводе. Утром мы написали расписки о том, что обязуемся держать в секрете свою деятельность.
Работали мы на территории деревообделочного завода на ДОЗе, там был отдельный корпус с длинным и широким пролётом, где изготовлялись бомбы, точнее, их корпуса. Фугасные бомбы были высотой метра полтора, а зажигательные чуть поменьше. Сваривали мы их частями, до сих пор помню, что состояли они из “цилиндра”, это центральная часть, “донышка”, “конуса” и “хвоста” со специальными направляющими планками и кольцами, за которые бомбы к самолёту подвешивают. Потом корпуса отправляли в Новосибирск, где их начиняли взрывчаткой. Сначала у нас не все получалось, за опытом отправили на КМК, где тоже варили бомбы. Там поняли, что виной всему плохие электроды. Их обновили, и дело пошло на лад. Как-то у меня был рекорд за смену: сварила 32 корпуса. Помню, что меня поздравили в цехе и как премию дали три метра репса, ткань такая. Ничего шить я не стала, мы потом этот репс обменяли на толкучке на ведро картошки. Ели всей комнатой.
Жили мы с девочками в бараке в поселке Луговом, сейчас там цемзавод располагается. Выдавали карточки на полкило крупы и полкило сахара в месяц, и один килограмм хлеба можно было получать ежедневно. Еще давали дополнительные талоны на суп и на второе, как правило, это был омлет из американского яичного порошка. Столовая была там же, на ДОЗе. В комнате своей в бараке редко бывали. Все эти годы работали день и ночь, очень часто ночевали на заводе. Койки стояли прямо в цехе, поспишь один-два часа и обратно идешь варить бомбы. Ходили все время в спецовке, платья имелись, но надевать их было некуда. И улыбнуться было некому, не то что романы крутить. Вокруг одни женщины работали. Да и уставали мы так, что мыслей о личной жизни не возникало.
Когда война кончилась, сколько было радости — не рассказать, не описать. Родители во время войны находились восемь месяцев под оккупацией. Я об этом узнала уже гораздо позже, когда Воронеж освободили. В 1949 году я маму вместе с сестрой забрала в Сибирь, а вот брат 1930 года рождения погиб уже после освобождения села. Много тогда оставалось снарядов, подростки нашли целые ящики и стали их разряжать. Мама рассказывала, что при взрыве погибло сразу двенадцать ребятишек. Вот такое эхо войны.
Наш завод металлоконструкций быстро строился, работы было невпроворот, ведь восстанавливали промышленность в западной части СССР. Мы переварили, кажется, все конструкции, которые тогда требовала страна: балки, фермы, трубы, цистерны и многое другое. И все это время мы, четыре подружки, были в одном цехе № 4. Повыходили здесь замуж и детей нарожали. Вся жизнь была связана с заводом, и семья, и друзья. У нас, кстати, у каждой были свои клейма. Мы свою работу ОТК даже не сдавали, а только клеймо ставили. У меня была цифра 25 в кружочке. Иметь своё собственное клеймо тогда считалось большой честью. Много приходилось варить на экспорт, говорили, что у меня очень красивые сварочные швы. Были у нас и начальники хорошие, и мастера молодые. Помню, как к нам в конце 60-х годов пришел молодой мастер Иван Григорьевич Феофанов. Очень внимательный, сразу окунулся в работу, старых рабочих уважал, а теперь он директор нашего завода, который ныне называется “Кузнецкие металлоконструкции”.
Недавно подарили мне книгу о заводе, я её часто читаю, так хорошо там написано про нас, кто в годы войны работал. Было это время тяжелое и яркое. Иногда жалею, что учиться не пришлось, только ФЗУ и смогла окончить, а потом все работа и работа. Ради большого дела, можно сказать, великого.
