Публикации

Две судьбы

Нина Васильевна и Николай Григорьевич Головачевы — из военного поколения. За восемьдесят лет ими пережито немало. По их судьбам можно писать историю страны. Многое до сих пор больно вспоминать, что-то вообще лучше было бы забыть. Но не забывается: видятся лица и улыбки давно ушедших людей, слышатся лающие автоматные очереди, не смолкавшие несколько дней в августе 41-го в пригороде Гениченска, помнится окрик лагерьфюрера, требующего беспрекословного повиновения и порядка. Нет-нет да и приснится война, и оживают события тех дней.Братья
На второй день войны старший брат Яша пошел в военкомат. Коля провожал его. Они сидели на скамейке в скверике и никак не могли оторваться друг от друга. Старший брат всю жизнь был рядом, он заменил брату отца, всегда заботился о нем, оберегал. Вот и на этот раз Яша беспокоился, как он оставит четырнадцатилетнего Колю одного-одинешенького в городе, в котором вот-вот будут немцы. Одессу уже бомбили, и население спешно эвакуировалось.
Яша снял с руки новые кировские часы: «Возьми, пригодятся. И постарайся добраться до матери с отчимом». Коля слушался брата безоговорочно — разница в десять лет все-таки, — но на этот раз возразил: «Оставь себе, ты ведь идешь на фронт, будешь стоять где-нибудь на посту и тебе надо будет знать время». «Глупый был, — утирает слезу Николай Григорьевич, — не знал, что такое война. Не знал и того, что вижу брата в последний раз. Яша прислал единственное письмо и сообщил, что находится в районе Пересыпи. И все — как его и не бывало — ни места гибели, ни могилки. Сколько потом я ни делал запросов, получал один ответ: «Пропал без вести».
Головачевы жили в Казахстане. Хозяйство у них было крепкое, издавна держали ямщицкий двор, еще до революции дед начал заниматься перевозкой почты. В гражданскую, как и во многих семьях, одного брата порубали белые, другой (отец Коли) с красными уничтожал банду Дутова, но не уберегся от пустяковой раны и умер совсем молодым. Советская власть, позарившись на дом, его вдову с двумя детьми записала в кулаки и постановила сослать в Нарым. Подхватив двухлетнего Колю и двенадцатилетнего Яшу, Матрена Головачева бежала в Узбекистан. А там другая напасть — голод. Каша из травы не спасала, народ вокруг пух и погибал от кровавого дизентерийного поноса. Добрые люди посоветовали отдать детей в детдом, там хоть какая-то кормежка. Благо у нее была справка, что их отец был красноармейцем.
Потом в поисках лучшей доли семья переехала в Северную Осетию. Тут тоже было голодно, но можно было жить, тем более что Яша был рядом, и Коля знал, что с ним он не пропадет. А еще там у него появился друг — такой же вечно голодный мальчишка-осетин. Он никогда не ел лепешку, которую мать дала в школу, в одиночку, ждал Колю, и они делили ее пополам. Николай Григорьевич уже не помнит имя того мальчика, а вот то, как друг учил его выживать, с благодарностью вспоминает всю жизнь. Прежде чем съесть маленькую лепешку, мальчишки набирали листья крапивы и мяли их в кулаках, пока не начинал капать сок. Присолив немного, они размачивали в нем кусочки. Так было сытнее.
Перед самой войной Головачевы перебрались в Одессу. Жить было негде, и мать с отчимом уехали в село Радевка, а Коля остался с Яшей. Тот устроился в порт грузчиком. Братья ютились на одном топчане в большом бараке, приспособленном под портовое общежитие. Коля, не обращая внимания на драки пьяных матросов, старательно зубрил уроки, в его тетрадях были одни пятерки. Он жадно тянулся к знаниям, и Яша обещал во что бы то ни стало выучить его. Все планы братьев смешала война.
Проводив Яшу, Коля попытался уехать из Одессы поездом, но, когда пришел на вокзал, попал под бомбежку. Знаменитые одесские каштаны, окружавшие привокзальную площадь, на глазах разлетались в щепки, в дыму пожарищ слышались крики, стоны, на булыжной мостовой валялись брошенные вещи, корчащиеся раненые и убитые.
Семь дней в толпе таких же беженцев, как он, Коля пешком добирался до Радевки. За сутки преодолевал по семьдесят километров, ботинки развалились, ноги были стерты в кровь, но немцы шли быстрее. Запомнились бесконечно длинные колонны евреев. Их гнали, как скот, грабили и убивали прямо по дороге. На окраине села Воздавка для них соорудили загон, окутали колючей проволокой, и в нем вокруг единственного колодца полгода они жили и умирали прямо под открытым небом. Они сами собирали трупы, грузили на телеги и везли за околицу. Зарыв сородичей, тут же копали новую яму для себя и безропотно подходили к ее краю в ожидании автоматной очереди.
«Смотреть на это не было никаких сил, — рассказывает Николай Григорьевич. — Нас, малолеток, взрослые старались туда не пускать, но мы видели, как день ото дня «богатеет» охрана из местных полицаев: таких как Ваня Кочан, Васюта Поперечный. У них даже на мизинцах были золотые кольца. Васюта похвалялся, что он скоро будет самым богатым в селе: «Золото само идет в руки. Выдерну жидовочку из толпы, — похохатывал он, — задеру у нее юбку, а там добра-а-а. Потом пулю в лоб — и все дела». Коля рвался на фронт, батрачить на румын, которых немцы поставили в село, он не хотел, но за молодежью следили строго: если что, истребляли всю родню.
Освободили село только в августе 44‑го, в декабре семнадцатилетний Николай Головачев был определен в 25-й учебный стрелковый полк, после Победы служил в полковой разведке.
Потом его направили на курсы Югозаготзерна в Харьков, после которых он оказался в Гениченске, где встретился с замечательной девушкой Ниной…
Нина
До войны в тихом захолустном Гениченске вся жизнь была связана с морем и небольшим портом. Главная улица, Ленина, вела к основной городской достопримечательности — маяку, где по вечерам любила собираться молодежь. В 41-м Нина окончила школу и готовилась к выпускному балу, который так и не состоялся, потому что через месяц в Гениченске уже хозяйничали фашисты. Они ходили по дворам, забирали продукты, скот и здоровых юношей и девушек для отправки на принудительные работы на заводы и фабрики Германии. Родители старались спрятать своих детей, но малейшее сопротивление вызывало ярость оккупантов, и всю семью расстреливали и сбрасывали в ров у маяка. Автоматный треск не умолкал.
Сначала немцы забрали пятнадцатилетнюю сестру Нины Олю, потом пришли за ней. Увидев их во дворе, мать затолкнула дочь под кровать и закидала тряпьем, но немцы знали, где искать. Нину отправили на подсобные работы в порт. Узнав, что она немного владеет немецким, ей предложили пойти переводчиком в комендатуру для общения с местным населением. Нина проплакала всю ночь: «У меня братья на фронте, а я буду немцам служить?» Было очень страшно, но она отказалась. Тогда ей велели с вещами прийти в местный драмтеатр. Он оказался забитым людьми: детьми и стариками, мужчинами и женщинами, многие сюда пришли семьями. Больных не брали. Ладная, цветущая Нина великому рейху подходила по всем статьям, и в числе других на следующий день она уже ехала в тесном «телячьем» вагоне в сторону Германии.
После короткой остановки в Польше в вагонах стало свободнее. Случилось так, что у одного из польских врачей, проводивших осмотр «контингента», пропали часы. Он пожаловался немецкому начальству, и то, выгнав всех из вагонов, потребовало вернуть пропажу, пригрозив, что иначе каждый десятый будет расстрелян. Никто не признался, и началась расправа. Нина по счету была восьмой, до Ганновера она доехала. Повезло ей и в следующий раз, в лагере она попала в бригаду хозобслуги, куда отбирали только молодых сильных девушек. Они убирали территорию, пока мужчины работали на фабрике, расположенной в лесу, глубоко под землей. Что они там делали, разглашению не подлежало. «Никогда и не спрашивали, — рассказывает Нина Васильевна, — фабрика да и фабрика. Увезут парней на рассвете — поздно вечером привезут. Не досыта, но кормили: две пластушечки хлебушка в палец толщиной и два кубика маргарина граммов по 20. Еще полагалось полтора литра супа из брюквы. Все это выдавалось рано утром. Хочешь — сразу ешь, хочешь — на весь день растягивай.
Немцам разрешалось брать нас к себе в дом в качестве прислуги. Приглянулась я жене местного врача. Сначала она меня решила проверить и поручила вымыть окна. Я как умела, так и вымыла. Как начала меня хозяйка по щекам хлестать, кричит «русская свинья», еще что-то злое и колотит. Я — в слезы. Хорошо, доктор на шум пришел и запретил ей меня бить. Когда я уходила, она сунула мне в руки пакет с бутербродами, мы их с девчонками из бригады на всех разделили. Но такие «добрые» немцы попадались редко.
В начале апреля 45-го все явственнее было слышно приближение фронта. Однажды ночью весь лагерь был поднят по тревоге, заключенных посадили в машины и куда-то повезли. Высадили в лесу и приказали ждать. Утром оказалось, что охраны нет и они одни. Поняв это, люди начали разбегаться. Девчонки из хозбригады держались вместе, пошли они куда глаза глядят. Вышли к озеру, а на другом берегу какие-то военные в незнакомой форме, и среди них совсем страшные на вид, с черными-черными лицами. Это были американцы, именно они освободили их лагерь и взяли первое время под свою защиту.
Дорога домой растянулась еще на полгода.
«Слава Богу, — говорит Нина Васильевна, — меня на Родине не преследовали, ведь по-всякому с интернированными поступали. Приехав в Гениченск, я сразу пошла в райком партии, где все рассказала. Люди там были понимающие, считай, все у них на глазах было, редкая семья в городе избежала рабства в Германии».
Постепенно жизнь налаживалась. Она вышла замуж за умного работящего парня. В 60-м году с Украины перебрались к родне в Сталинск (Новокузнецк). Николай устроился на КМК в доменный цех слесарем, но сказались голодное детство и военные увечья, пришлось пересесть за баранку автомобиля. Так и шоферил до самой пенсии. Выросли сын и дочь, мужают внуки, есть уже пять правнуков. Род Головачевых продолжается, его главе, Николаю Григорьевичу, 25 июня исполнится восемьдесят лет. Соберется семья, поднимут тост за его здоровье, за тех, кто помог им пережить войну, и обязательно помянут оставшихся там навсегда.

Ольга Волкова Публикации 23 Июн 2007 года 57 Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.