Публикации

“Для чего человеку душа”

Первую книжечку его стихов я купил на улице. Кажется, за червонец. И, кажется, у него самого — мы тогда еще не были знакомы, стихов его я тоже не знал. Но, отойдя в сторону, я сравнил круглолицее изображение на обложке в восточной (буддистской?) шапочке на затылке с лицом того, у кого взял книжку из стопки, разложенной на лавочке, — мне кажется это был Руслан. Но, наверное, не похожий на себя самого на фотографии, как не похож герой лирического стихотворения, написанного от “Я” — первого лица, на автора этого стихотворения.

Стихи (зачем покупал эту книжечку — не знаю: может, привлекла какая-то пьяная, точнее, так знакомая всем в предвкушении пьянки веселость в лице, словах) не то что удивили — неточно, они ожгли. Это как в упомянутом им в “Сельском дзене” Судзуки (“Я и Судзуки, пиала с пахучим настоем, Котенок, глядящий на бабочку…”), где в ответ на вопрос Ученика: “Что такое дзен?” — Учитель молча бьет тому по морде наотмашь ладонью. Ожог… От непосредственного соприкосновения с жизнью.

Причем, как мне показалось, ожог, который получил автор стихов, был куда сильнее моего. Тут понятно: если верить дзену, между тобой и жизнью не должно быть слов. Поэзия вообще стремится к немоте. “Что истина? Проста и невербальна. А ветер носит дух недальней бани, И в воздухе висит ответ…” Я пробую губами упругий лаконизм его строк: простые мысли в простых предложениях: “Во всем есть бог поэзии: в затяжке дешевой сигареты по утрам, после двух чашек, в тапочках Наташки, в дровах, лежащих на траве двора…” Ничего вроде особенного — сор жизни в изобилии, годный стать стройматериалом для стихов или остаться сором. У Руслана он преображается, простите за банальность, в поэзию.

Правда, тогда “будни рифмой гармонировать” ему не слишком, как показалось, удавалось: “Город-сад без буквы эС. Город-бездна, город-бес, Где кормильцы стариков — Грядки мусорных бачков…” И так далее. Температура высказывания вроде высока, но жжет по-газетному — на десять минут. Потому что здесь — слова между человеком и его болью.

Сегодня между ним и предметом его поэзии — жизнью как есть — зазора (засора?!) практически нет. Он стал, наверное, мудрее или философичнее, может быть, впрочем, по сути, оставаясь самим собой — Русланом Сидоровым, автором бессмертной в своей уникальности автоэпиграммы: “Он сумел бы стихи слагать, Не отлично жить — хорошо, Если б не был пьяным Пегас Под наездником-алкашом…” Я-то знаю этих авторов: все они — красавцы, все они — поэты, все они хотят “почить в позе”. Руслан всего этого чужд — он продолжает жить отлично: “Быть легким — легко, поэтому я летаю…”

Руслан Сидоров

Сирень сизокрыла, и семь голубей —

Как крупные гроздья под ней понарошку,

Щекотно клевали от булочки крошки

С ладони моей и ладошки твоей —

С той розовой, ласковой, узкой ладошки,

Которую только что дождь целовал.

Неделя для счастья — достаточно долго,

Особенно если живешь однова.

Тебе было только шестнадцать тогда.

Недетская женственность, опытность крови.

И ночь, разметавши, срывала покровы,

И снова взрывалась сверхновой звезда.

Семь дней, семь ночей и четырнадцать зорь,

Лазоревых зорь сизокрылой сирени.

Неделя для счастья светлей и воскресней

Бракованных лет, обрученных слезой.

Сирень сизокрыла, и семь голубей

Щекотно склевали от булочки крошки,

И плыли по лету в плену тополей

В ладони — ладонь.

Нет — в ладони ладошка.

Голые стены квартиры.

Окурки. Белая тара.

Пыль на полу. В сортире —

Сломанная гитара.

Похмелье. Хрипы из крана.

Хочется сжечь будильник.

На черно-белом экране

Улица Пикадилли.

В пол-лица гематома.

В желудке почуяв жженье,

Прокашливаясь со стоном,

Пачкаешь губы желчью.

Это все так знакомо

Тем, кто знакомы с горем,

В коме живущим, с комом,

Прочно застрявшим в горле.

Жилище — это место, где живем,

Но принято считать — мы им владеем.

Хоть настоящий дом — походный дом,

Как скиния библейских иудеев.

Оседлость и оседланность близки.

Преумноженье скарба множит скорби.

И вот уже движенье не с руки.

И не с ноги. Коль ноги стали корни.

Любовь — дитя свободы от любви

К стабильности и статике душевной.

Гнезда в походе на ходу не свить,

Но сказано: возможен в шалаше рай.

И ничего здесь нету твоего,

И все твое в тебе — а это много.

Дорога к храму? Нет. Сама Дорога —

Есть Храм Свободы жизни кочевой.

А что мне Бог? А все и ничего.

Номады не взыскуют имя Бога.

Не именуя, помнят про Него.

Город — фундамент кости ЗэКа,

Воздух отравлен и та река

Как апокалипсиса строка.

А раньше Аба была глубока,

Плыли в зеркальной воде облака.

Топил поплавок пескарь.

И воздух у речки, настоенный на

Траве зверобое, тимьяне… Вина

Пьянее был, — но не достался нам.

Я устал, но уже отработал.

В куст сирени себя притащу,

посижу — абсолютно свободный, —

я холодного пива хочу.

Открываю и пью; над скамейкой,

надо мной помавает сирень.

Симпатичное время и место:

полвосьмого, скамейка (тире)

наблюдательный пункт жизнелюба;

в небесах проплывает верблюд,

за спиною — цветочная клумба,

предо мною — гуляющий люд.

Наблюдаю сквозь сеточку веток

да глотаю златой антидот.

Вот нимфетка за щечку конфетку —

чупа-чупс — сладкострастно кладет.

Вот какой-то азиец из средних,

вот старушка с авоськой пустых.

Все под солнцем, и всех оно греет.

Справа-сзади вздыхают кусты.

Утирая испарину, к дому

направляю расслабленный шаг;

до прихода мне нужно додумать —

для чего человеку душа.

Валерий Немиров Публикации 12 Ноя 2009 года 41 Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.