Дети подземелий
Весной этого года исполнилось семьдесят лет со времени массового насильственного переселения коренных народов из Карело-Финской ССР в Сибирь. В Новокузнецке сейчас проживают дети и внуки тех переселенцев.
Выписка из архивной справки 11 января 1999 года: «На основании Постановления УНКВД по Ленинградской области от 28 марта 1935 года были выселены из деревни Кибаш Навлок Лендерского сельсовета Карело-Финской ССР и направлены на спецпоселение в Сибирь: Нироев (Ниронен) Петр Иванович, его жена Феврония Сидоровна, его мать Татьяна Абрамовна, дети: Василий, Ирина, Павел с женой Анастасией Поттонен. Документов, послуживших основанием к выселению, а также сведений об изъятом или конфискованном имуществе в архивных документах не имеется».
Одновременно с семьей Нироевых и тысячами других семей были высланы все наши родственники по маминой линии: Гурьева (Поттонен) Анна с мужем Григорием и четырьмя малолетними детьми, Иванова (Поттонен) Мария с мужем Федором и его семьей (всего двенадцать человек), а также Поттоева (Поттонен) Ксения Яковлевна с двумя детьми До этого выселения в 1930 году ГПУ Карельской ССР был арестован и необоснованно обвинен в шпионаже Поттонен Федор Давыдович, вместе с такими же «шпионами» он был направлен в образцово-показательный Соловецкий лагерь особого назначения («СЛОН»), где следы его затерялись. В 1989 году прокуратурой Карельской АССР он был реабилитирован.Из рассказа моей мамы Анастасии Федоровны Нироевой: «Дали двадцать четыре часа на сборы. С собой разрешили взять только обувь, еду, утварь, одежду — столько, сколько человек унесет в руках. Со всех хуторов, деревень, сел Карелии под конвоем шли колонны: женщины с детьми, старики, молодежь — будущие строители коммунизма. Петрозаводский вокзал представлял что-то ужасное: крики, плач детей, женщин, лай собак, крики охранников.
Тысячи людей сажали в «скотские» вагоны, утрамбовывали поплотнее. Закрывались двери, и мчался паровоз, увозя людей за пять тысяч километров от родной земли. Спали на соломе по очереди, места всем не хватало. В пути поезд останавливался. Конвоиры открывали засовы и заставляли мужчин выкидывать из вагонов трупы умерших.
Сколько времени ехали? Неизвестно. К концу пути в вагонах стало просторнее… И, наконец, конечная станция - Сталинск. С вокзала колоннами под конвоем шли в разные районы города. Так Ксения Яковлевна Поттонен с тремя старшими детьми и четырьмя малолетками попали на совсем еще не обжитую Островскую площадку на берегу реки Томь. А семьи Нироевых, Ивановых - в поселок с красивым названием Марс. Их поселили в бараках. Одна комната для всей семьи. В комнате кирпичная печка, окно. Спали на полу, на соломе, никакой мебели.
Самой большой проблемой для карелов было незнание русского языка. В магазине, трамвае, больнице, на работе — кругом русские. Все спецпереселенцы были без документов, паспорта они стали получать с 1954 года».
Рядом была шахта имени Орджоникидзе, туда оформили всех трудоспособных мужчин и женщин. Мама работала сначала на шахте, потом на кирпичном заводе грузчиком, таскала на носилках кирпичи, грузила в вагоны. У мамы родился сын Володя, а у ее сестры Марии — дочь Света. Володя умер через три месяца, тогда младенцы от голода и холода умирали часто. В марте 1937 года родилась я. Акушерка в роддоме дала мне имя Зоя.
Осенней ночью 1937 года в барак пришли работники НКВД и увели девятнадцать мужчин. Среди них были Петр Иванович Нироев и его сын Василий. Никто из тех мужчин не вернулся.
Наступил 1943 год. С запада шли эшелоны с пленными немцами, нужны были «зоны», и жителей Марса стали переселять в другие места. Очень много карелов поселили на улицу Димитрова. Настала очередь нашей семьи переезжать. Мне было шесть с половиной лет, и я хорошо помню этот переезд. На тележку погрузили нехитрый скарб, сверху посадили меня. Папа впереди вместо лошади, мама и бабушка сзади подталкивали телегу… Приехали на улицу Горноспасательную. Мы с мамой спустились вниз по ступенькам, вошли в комнату… И вдруг мама закричала, стала бить кулаками в стену, я испугалась и тоже закричала. На крики прибежали папа с бабушкой, успокаивали нас. А плакала мама потому, что нас поселили жить в деревянное овощехранилище за станцией горноспасателей на берегу реки Абы.
Таких бараков-овощехранилищ было четыре, наш отличался тем, что у него крыша была односкатная, на ней слоем - земля, летом на крыше росла высокая трава. И в таком жилище мы прожили одиннадцать лет. Вместе с нами горе мыкали семья Новиковых, моя ровесница Галя Корнева с матерью — тетей Клавой, потом к ним подселили Свету Иванову — мою двоюродную сестру с матерью (отца арестовали в 1943 году). В следующих «коридорах» — Хайдаров Ваня (Хамза) с матерью и отцом, семьи Брежневых, Коробовых, Коньшиных. Помню многих других…
Дрова и уголь ходили собирать на шахтовый отвал. Электричества не было до 1946-47 годов, помню, как я делала уроки перед открытой дверцей печки, или бабушка держала зажженную лучину.
Через месяц после вселения мама с папой принесли из роддома братика Витю. Родители работали по двенадцать-четырнадцать часов, я их совсем не видела. Бабушка с карточками на продукты целыми днями стояла в очередях, я жевала хлеб, заворачивала в тряпицу и давала Вите вместо соски. Для него мы покупали 250 граммов молока в день.
Тогда не было пенсий старикам, пособий детям — жили мы не просто бедно, а ужасающе бедно! Не было одежды, обуви, еды, спичек — огонь в печи стерегли, чтоб не прогорел, а то побежишь по бараку с совком за огоньком.
…Зимой наш барак заносило полностью. А весной, когда снег обильно таял, или летом в дождь вода лилась по скатам и ступеням вниз.
Вместе с людьми наши «жилища» заселялись «животным миром». Появились вши: мыла не было, мыться негде, на все Куйбышево — одна баня. Летом мылись, купались, стирали тряпье в Абушке. Какое счастье, что вода тогда была в ней чистая! Мы ловили «неводом» рыбешку: гольянов, красноперок, жарили на сухой (масла не было) сковороде и ели. Как это было вкусно! А рыбки-то были с мизинчик.
Дети из наших бараков часто болели, падали в голодные обмороки. Летом ели «пучки», лебеду, «калачики», семена дикой мальвы, паслен, а если найдешь ягоды боярки, шиповника — это радость. Помню, весной женщины шли на колхозные поля, собирали прошлогоднюю картошку, капусту, редко попадалась морковь. Из картошки пекли лепешки, из гнилой капусты, моркови варили баланду. Запомнила блюдо: каша пшенная в чугунке, в середине делали ямочку, наливали туда масло подсолнечное (темное и сильно пахло) и макали кашу в это масло. Картошку чистили очень тонко, кожуру сушили в печке, потом толкли и пекли из нее лепешку.
В этом подземелье родились мои сестры и братья: Толя и Вера (оба умерли младенцами), потом — Надя и Люба. Умерла наша бабушка Феврония. Она обогревала меня свом теплом холодными зимними ночами, отдавала нам, детям, последний кусочек хлеба, сахар, а сама пила горячую воду. Она была похожа на скелет, обтянутый кожей. Русский язык она так и не выучила.
Летом 1945 года учительница записала всех детей школьного возраста в школу N 43. У нас была чудесная, милая, очень внимательная учительница Анна Никифоровна. У нее учился и мой брат Витя. В школе я впервые увидела елку. Игрушки для нее делали сами, а потом Дед Мороз дарил нам подарки. Мне подарил две настоящие тетради и коробку цветных карандашей. Тетрадей тогда не было, писали на газетах, делали тетради из бумажных мешков из-под взрывчатки, сами линовали. И еще помню: в школе давали маленький кусочек черного хлеба, посыпанный тонким слоем сахара, и стакан горячего чая. Большинство детей нашего поселка бросали школу после первого-третьего классов — нечего было есть, не в чем ходить.
Мне из старой шахтерской телогрейки мама сшила пальто, покрыв его какой-то серой тканью, из другой телогрейки — штаны, а из рукавов — бурки на ноги. Настоящие туфли и портфель мне купили, когда я пошла в пятый класс 54-й женской школы.
Мама с папой работали без выходных, сами голодали, поднимая нас, оставшихся в живых детей (из девяти выжило четверо). Я не помню, чтобы родители когда-нибудь просто так отдыхали, они все время работали.
Нам дали квартиру в «учительском» бараке на улице Карла Маркса. «Учительским» он назывался потому, что в нем тогда жили учителя школ N 9 и 54. Когда мама получила ордер на квартиру, мы пошли смотреть ее. Мама вошла, встала у окна и заплакала. Успокоившись, она сказала: «Я думала, что мы никогда не вылезем из подземелья». На тележке перевезли вещи — и началась наша новая жизнь. А многие еще долго жили в тех земляных норах, жаль, что для потомков не остался «памятник» - барак для спецпереселенцев.
Отзовитесь те, кто помнит улицу Горноспасательную и наш барак!
