Дайте им шанс!
-Какие звезды покидают нас, какие звезды! — причитала нянечка, глядя на двух принаряженных девчушек и хлопотавших вокруг них воспитательниц. Примеряли то одно платье, то другое, подбирали в тон гольфики и туфли. Долго колдовали над прическами, в конце концов обеим решили сделать привычные хвостики с яркими заколками.- Ну, кажется, все. Катя, держи свои фотографии и открытки, — вручили альбом девочке. — Здесь письма твоих мамы, папы и сестренки.
— У меня еще бабушка есть, — показывая на один из снимков, пояснила Катя. — Она меня ждет.
— И у меня есть папа и мама, — похвасталась маленькая коренастая Любочка, которую все обитатели дома ребенка называли не иначе как Любовь Алексеевна. Когда ее нашли на скамейке в одном из городских дворов, никакой записки, тем более документов, при девочке не было. О пропаже ребенка никто не заявлял, родителей найти не удалось. Безымянного найденыша отправили в больницу, а потом в дом ребенка N 1. Директору очень понравилась черноглазая малышка, и она решила дать ей свои имя, отчество и фамилию. Так появилась еще одна Любовь Алексеевна Ивойлова. Когда Любочка начала ходить, она уверенно топала в кабинет своей старшей тезки, забиралась в кресло и, явно подражая ей, с серьезным видом что-то лепетала по телефону. В своей группе была настоящей хозяйкой: строжилась на шалунов, заставляла убирать игрушки, успокаивала плакс. Когда кто-то разыскивал по группам директора: «Где Любовь Алексеевна?» — маленькая Любочка стучала себя ладошкой в грудь: «Вот! Вот!»
За три года, прошедших с того дня, как ее нашли, девочкой никто не интересовался, как будто она взялась ниоткуда. Все это время искали ее родственников, хотя бы для того, чтобы они написали отказную и девочку смогли удочерить. Годы бежали, девочка росла, скоро Любочку должны были перевести в детский дом, откуда, как известно, усыновляют реже, и работники дома ребенка старались делать все возможное, чтобы Люба обрела новую семью.
Как торопились и с Катей — ее трое братьев и сестер уже росли в других, «взрослых» детских учреждениях. Из усыновителей ими никто не интересовался, а их родная мама-алкоголичка была лишена родительских прав «за асоциальный образ жизни», но это не мешало исправно производить на свет ненужных ей деток. Органы опеки пристально следили за «многодетной» дамочкой, обнаружив у нее очередного младенца, вызывали в суд, куда она, как законопослушная гражданка, приходила, и ее вновь лишали родительских прав.
Катя чуть ли не с рождения росла в доме ребенка, родную мать никогда не видела, но, как и все ребятишки, ждала, что мама когда-нибудь придет за ней. Пришли другие. Катя приглянулась семье иностранцев. Знакомство закончилось обоюдной симпатией. В дом ребенка, пока шла долгая процедура усыновления, полетели письма и открытки от новых «родственников». Особенно Катюше нравились открытки от старшей сестры, каждое послание которой начиналось словами «Dear Kate».
Усыновление шло нелегко, и чуть было не прервалось, поскольку всплыла родная тетя. Но обеспеченная родственница была еще более категорична, чем мать Катюши: «Она их каждый год рожает, а я их кормить должна?» Суду было все ясно.
И вот настал последний день пребывания Катюши и Любочки в доме ребенка, где они выросли, где их лечили и кормили, любили и жалели, и очень хотели, чтобы малышки нашли себе родителей.
Какими бы добрыми и заботливыми не были нянечки и воспитатели, какими бы замечательными игрушками и одежками не задаривали спонсоры — нужна семья, их — только их! — мама и папа. Если «государевых» детей минует усыновление, доживут они в доме ребенка до четырех годков, потом перейдут в детский дом. Отсюда после восемнадцати лет единицы шагнут в большую жизнь, а остальных отправят в специализированные дома-инвалидов: дом ребенка N 1 — психоневрологический, попадающие в него дети имеют различные заболевания, от тяжких до «легких», вроде нарушений центральной нервной системы. А те единицы, которые войдут в самостоятельную жизнь? Они должны отвечать за себя сами. А большинство вне стен детских учреждений не представляют себе жизни.
Насколько велик шанс у брошенных детей обрести семью и заботу? Известно, что российские граждане усыновляют таких детей неохотно. Здоровых детей в детдомах мало, пособие на усыновленного всего тысяча рублей, и то с недавних пор. В Кемеровской области благодаря стараниям губернатора принят закон о материальной помощи в две тысячи рублей семьям, взявшим детей под опеку и на усыновление. Но можно ли поднять ребенка на эти деньги? Да и наследственность в дальнейшем неизвестно как проявится.
В общем, больных детей, как правило, забирают только иностранцы. Такова реальность, и с ней приходится считаться. «Волчья пасть? Да мы ее в две операции поправим. Задержка в развитии? Это не страшно».
В последний год усыновление детей в России иностранцами усложнилось в связи с известными событиями в одной из американских семей. Жаль мальчика, погибшего от руки матери-неврастенички… Мать-истязательницу наказали, и поделом. Но на волне этого скандала многих брошенных российских детей лишили возможности обрести родителей. А не лучше ли было пойти по другому пути: максимально ужесточить процедуру усыновления иностранными гражданами и ввести не трехгодичный, как нынче, а пяти-, десятилетний мониторинг жизни усыновленного ребенка за рубежом?
Те, кто утверждает: «Сироты нам самим нужны», попробовали бы сами хоть один день прожить в стенах казенного учреждения! Пусть даже благополучного, «богатого», расположенного в промышленном центре и опекаемого щедрыми спонсорами. Мы заклеймили иностранных усыновителей. Но почему наше государство такое доброе к родным мамкам-папкам брошенных детей? В худшем случае их лишают родительских прав, и они, избавившись от ребенка, продолжают жить в свое удовольствие и «делают» следующего между пьяным застольем и очередной дозой, не думая о судьбе родного существа.
Ладно еще, когда они «честно» пишут отказные в роддомах и не истязают дитя, забывая его покормить и перепеленать. Хочется сказать «спасибо» за то, что оставили «кровинушку» в людном месте, сунув в карман записку: «Петя Иванов, 1 год», а не засунули в мусорный контейнер где-нибудь на пустыре…
А вот пятимесячного Сашу с запиской в тонких пеленках «благородные» родственники подкатили в коляске темной ночью к двери дома ребенка N 1. Правда, не догадались нажать кнопку звонка и не учли, что промозглый май остудит худенькое тельце, обернутое в тонкие пеленки. Когда его обнаружила повар, пришедшая на работу рано утром, мальчик уже умирал от переохлаждения… За его жизнь боролись врачи. Спасли. Родителей искала милиция, не нашла. Скоро окрепшего Сашу переведут из больницы в дом ребенка N 1, где найденыша уже знают и ждут.
Думаете, история из ряда вон? Типичная! Как и другая, связанная с рождением больного ребенка.
Еще в роддоме маме Надины сказали, что ее недоношенная девочка родилась с тяжелым пороком сердца. Та равнодушно выслушала медиков и «успокоила»: «Ребенок мне не нужен, тем более больной, у меня есть уже дочь четырех лет, и ту кормить нечем, живет в социальном приюте». Оправившись от родов, мамаша чиркнула отказную и отбыла восвояси, где ее ждала веселая компания собутыльников. Крошечная Надина девять с половиной месяцев пролежала в детской больнице N 28. Потом ее перевели в дом ребенка N 1. У видавшего виды персонала сердце сжималось от жалости при взгляде на это дитя. Девочке требовался постоянный уход, чуть что — она задыхалась и синела. У ее кроватки буквально дежурили, прикладывали ухо к груди: дышит или нет, боялись, что умрет, не дожив до возраста, когда можно будет сделать операцию. Малышка сильно отставала в развитии, плохо набирала вес, поздно начала говорить, ходить. Лишнее движение — опять вызов «скорой» и опять больница. Потом Надине стало совсем плохо… Врачи в один голос говорили: без операции умрет. Искусственный митральный клапан стоил 90 тысяч рублей, таких денег у дома ребенка не было. Откликнулся немецкий союз «Будущее для детей» из города Оберхаузен, оплатил прибор и консультацию специалистов. Четырехлетнюю Надину повезли в Германию. Кардиохирурги, осмотрев слабенькую девочку, дали только 30 процентов вероятности благоприятного исхода и посоветовали поторопиться.
Прооперировать Надину было решено в Новосибирском институте патологии кровообращения. Департамент здравоохранения Кемеровской области выделил для этого две квоты. Девочку вместе с медсестрой Таисией Суняйкиной поместили в отдельную палату, и потянулось тревожное ожидание. Сложнейшая операция закончилась благополучно, но на следующий день истощенный организм дал сбой, наступило ухудшение. Врачи провели повторную операцию. На этот раз состояние маленькой пациентки стабилизировалось, на седьмой день Надина пошла на поправку. Ежедневно в доме ребенка обсуждали самочувствие Надины: самостоятельно села, дыхание свободное, появился аппетит, анализы хорошие, разрешили ходить… Все тридцать семь дней пребывания в клинике с девочкой была Таисия Ивановна. В отличие от набирающей силы и здоровье Надины медсестра похудела на семь килограммов…
Малышку, как героя, встречали в доме ребенка. Это была теперь совсем другая девочка — с ясными глазками, с улыбкой на розовощеком личике, подвижная. Казалось, Надина компенсирует то время, когда она не могла даже играть, сидя в кроватке. Боясь последствий чрезмерной активности, девочку буквально носили на руках: на прогулку, с лестницы, на лестницу. А малышка наслаждалась: то пробежит по дорожке, то запляшет, то взбежит на горку.
И вот новость. Надину решила усыновить бездетная немецкая чета. Они врачи и прекрасно понимают состояние здоровья девочки. Знают, что со временем предстоит еще одна операция: Надина растет, «детский» клапан придется менять. Знакомство состоялось, дело за оформлением документов. «Мы сумеем обеспечить Надине надлежащий уход. Надо дать девочке шанс», — обещают будущие родители.
…Провожая подружек Катю и Любочку, Надина волчком крутилась среди собравшихся и, заглядывая каждому в глаза, хвалилась: «За мной тоже скоро приедут мама и папа». А Катя и Люба, как и подобает звездам, наряженные, как куколки, спустились по лестнице к ожидающим их родителям и, раскинув руки, побежали к ним навстречу.
P.S. Имена детей, кроме Любови Алексеевны Ивойловой, изменены.
