Чтобы помнить

В Доме творческих союзов прошел вечер памяти замечательного новокузнецкого прозаика, члена Союза писателей  СССР Геннадия Емельянова, которому, как мы говорили, 11 мая исполнилось бы 80 лет. Вечер был организован Кемеровским областным отделением писателей юга Кузбасса.

Показ фотографий из архива семьи и друзей предварил воспоминания сестры писателя Валентины Арсентьевны и дочери Елены Геннадьевны. “Когда вышла на пенсию и появилось свободное время, я заново перечитала книги Геннадия и уже гораздо яснее поняла, как он любил свой город, как глубоко хотел знать историю родного края, — говорила Валентина Арсентьевна. — Я помню, как он на несколько раз прошел Редаково, разыскивая мастеровых-ветеранов Кузнецкстроя… Я горжусь своим братом…”

Тут вспомнились слова самого Геннадия Емельянова, сказанные о героях его книг: “Они интересно жили, работали во всю силу и не умели уставать. Их время соткано из легенд, да и сами они — живая легенда”.

Воспоминания одноклассника писателя Николая Васильевича Лапина (Васильевич, похоже, одноклассник или знакомый всех сколько-нибудь заметных фигур в городе) так и просились на кончик острого пера самого Геннадия Емельянова и вернули присутствующих на грешную землю, на которой всякое бывало. Лапин пару раз порывался пересказать анекдоты Геннадия Емельянова, но, смущаясь присутствующих дам, видно, оставил их читателям своих мемуаров.

“Напротив моего дома через улицу есть сквер со скамейками, он в тополях, которым уже больше сорока лет. Когда у нас закручивают февральские метели или накатывают ливни с грозами, тополя падают, вместо них высаживают молодые березы. Они нынче рано и как-то вдруг пустили лист. Поначалу казалось, будто из земли, как в сказке, пробились изумрудные фонтанчики.

…Я люблю Новокузнецк вечерний. Он бывает усталым, как человек, и усталость та — умиротворенная, проистекающая, наверное, от сознания хорошо прожитого дня”.

“Сибирский классик” поэта Станислава Долгова, воспоминательно проецирующий взгляд молодого литератора к мэтру — взгляд, может, небрежный, невнимательный, — был полон задумчивых сожалений о том, что не вернешь, точнее, о том, что мы не бережем.

Воспоминания о Геннадии Емельянове детский поэт Эдуард Гольцман завершил словами: “Господь Бог даровал нам жизнь, чтобы мы помнили, кто жил с нами”. Ни убавить, ни прибавить.

Фольклорные группы “Кузнечане”, “Любжа”, “Серебряна” спели любимые песни Геннадия Арсентьевича — “Из-за острова на стрежень”, “Мыла Марусенька белые ноги” и другие.

А артисты драмтеатра Ольга Николаенко и Евгений Любицкий очень выразительно инсценировали рассказы писателя, в частности “Отпустите Евсеича!”, после опубликования которого в “Кузнецком рабочем” весь город повторял: “Застрелись!”, “Иди в баню!”

Ну а мы должны выполнить обещание познакомить своих читателей с отрывком из незаконченного романа (повести?) Геннадия Емельянова “Двое из-за бугра”, рукопись которого, разбирая бумаги, нашла дочь писателя Елена Геннадьевна. Рукопись выверена согласно правкам самого Геннадия Арсентьевича, сделанным в 1998 году, и полностью будет опубликована в ближайшем номере альманаха “Кузнецкая крепость”.

Мы уже говорили, что написано это сочно, с неподражаемым Емельяновским юмором, да и сюжет отменный: двое западных шпионов “внедряются” в перестроечную Россию и под водочку и разговоры с попутчиками добираются до города Энска (Новокузнецка, конечно) с некоей маскировочно-коммерческой целью. Жаль, что рукопись заканчивается описанием первых дней пребывания шпионов в Энске.

И, к слову, вы можете продолжить книгу Геннадия Емельянова, рассказав свою версию того, что было дальше. Именно в этом будет заключаться литературный конкурс, объявленный редакцией альманаха “Кузнецкая крепость”. Но читаем.

Геннадий Емельянов

Двое из-за бугра

Отрывок из незаконченной книги

Шли они по улице слегка разомлевшие и в хорошем настроении. День выпал весёлый, солнечный и со всех сторон приятный. На тополях сбочь улиц распустился молодой лист, лаково блестевший. Было и шумно, и многолюдно, и суетно. Соня после коньяка и сытой еды была говорлива и раскована — она настояла, чтобы гости посмотрели город, не последний, как она выразилась, в России: у нас, мол, есть на что посмотреть и чем гордиться. Они шли рядком по тротуару, отгороженному от шоссе кудрявой чугунной решёткой, шли тихим шагом — торопиться было некуда — и внимали, брали на памятку пространные объяснения, узнав много полезного.

Ветер катал по асфальту серую пыль, под ногами гоношились воробьи, важно расхаживали голуби, названивали трамваи, густо двигались легковые машины и стелили над улицей сизый дым. Соня Молоткова обращала на себя внимание сильной половины рода человеческого — мужчины долго оглядывались на неё и делали призывные улыбки. Быку эти улыбки не нравились, и он по привычке шумно забирал воздух носом и посапывал. На Соне была бархатная жилетка, весьма откровенно подчёркивающая её ядрёные груди и тонкий стан, джинсы облегали длинные ноги. Она вызывающе густо накрасила губы, подвела брови, и чёрные её глаза смотрели с некоторой дерзостью, тоже призывно.

— Этот дом у нас знаменитый, — Соня показала рукой налево, — выстроен ещё в тридцатые годы и исключительно для начальства. Дворянское гнездо, одним словом. Потолки высоченные, а в квартирах футбол гонять можно. Купеческий размах. Начальство у нас нестеснительное и в заботах о народе начисто иссохло. Со всех трибун об этой заботе неустанной галдели. Всё к коммунизму звали, теперь никуда не зовут — заткнулись. Но скоро что-нибудь ещё придумают и опять станут о всеобщем благе заботиться. Иначе они не могут.

Дом был большой, какой-то даже грузный и недавно, видимо, подновлённый, окрашенный в классическом стиле — зелёное с жёлтым. Несколько арок вели во двор, замкнутый с четырёх сторон на манер крепости.

— Дом основательный, — сказал Пантера. — На Западе толстосумы тоже о народе заботятся. Оно везде так. Язык-то без костей, и бумага всё терпит.

— На Западе открыто говорят: да, есть богатые, есть бедные. Но каждый может стать богатым — вертись, кумекай, кто тебе не даёт. У нас же все были равны — только одни вкалывали без передыху, другие бражничали да блядовали и учили нас жить праведно.

— Какое у тебя образование, Соня? — спросил Пантера, Вася Селиверстов. — Как-то всё забываю спросить.

— Я физкультурный техникум окончила, в школах работала, потом вот в мелкую коммерцию ударилась — отец для разгона денег дал, он не пил тогда, рубли на книжку складывал. Мать давно померла, второй раз отец не женился, ну и скопил кое-что. Одному-то много ли надо.

— И сколько дал для разгона?

— А это коммерческая тайна. Вот на хрена, растолкуй ты мне, вы в лесхоз направляетесь? Убей, не пойму. Займитесь бизнесом, пока не поздно, ловите миг удачи. Я бы помогла на первых порах на ноги встать и опериться, да и вы бы мне помогли за себя постоять, а?

— Стоит подумать, наверно…

— Очень даже стоит! А вот, — Соня опять показала налево, — наш краеведческий музей. Не люблю музеев, там пылью пахнет, чучела стоят ободранные, молью побитые. И сюда ни разу не заходила. Правда, когда в третьем классе, кажется, училась, нас водили сюда на экскурсию. Я из первого зала, где флора и фауна родного края, сбежала, потому что у меня мелочь на порцию мороженого в кармане звенела.

Перед широкой резной дверью стояли две старинные пушки стволами врастык, вывеска была — золотые буквы на чёрном фоне, на которой излагалось назначение официального заведения.

Бык огладил стволы пушек, засунул руку в их тёмное нутро и недоумённо пожал плечами:

— Тут это… как его… Забито чем-то, а?

Пантера, Вася Селиверстов, вроде бы крадучись, на цыпочках, обкружил грозное оружие времён монгольского ига и тихо пощупал стволы, пытаясь засунуть руку поглубже, однако в жерла пушек были забиты железные шары.

— Уже не выстрелишь! — с долей разочарования сказал Бык, Петя Верёвкин. — А ить стреляли поди и убивали даже. А на вид несерьёзные штуки, игрушки.

Соня присела на решётку, огораживающую скверик перед музеем, закурила длинную сигарету от зажигалки и улыбнулась несколько задумчиво. Во рту её сухо блеснул золотой зуб.

— Недавно ещё стреляли. Не знаю, правда или нет, но был, говорят, случай. В позапрошлом году, кажется.

И рассказала:

— Мужик один, во-он пятиэтажка напротив, жёлтая, пришёл к любовнице, она его вытурила — то ли другого принимала, то ли ссора случилась, хрен их поймёт. Да. Мужик в ярость ударился, взял две пачки пороха, он охотник и недалеко живёт. Взял, значит, пороху, зарядил эти пушки, честь по комедии, вместо ядер кирпичи сунул. Ну и стрельнул в направлении её окон. Один кирпич в газетный киоск угадал, другой собаку пришиб. Цель не была взята. Гром, конечно, публика сбилась. Милиция нагрянула, разве без неё обойтись. Спрашивают: “Ты что, парень, обалдел разве — пальбу устроил в людном, понимаешь, месте?!” А он: “Я, говорит, эту суку прищучу!” Суд был, честь по комедии. Взгрели мужика за хулиганство, ну а пушки железом забили, чтобы никто больше не пальнул.

— Значит, заряд был слабый, — задумчиво сказал Петя Верёвкин. — А попасть вполне можно.

— Пьяный был, — сказала Соня. — Где уж ему попасть. Ну, пошли дальше?

Пантера сел рядом с женщиной, тоже закурил сигарету и сощурился — он целился на окна пятиэтажки, подумал, что попасть в цель вполне можно, если малость постараться. Он обратил внимание на скверик. Вдоль дороги ровным строем стояли молодые берёзки, похожие на церковные свечи. Откуда-то набежал лёгкий ветерок. Листья на берёзках дрогнули и тихо зашелестели. Соня покачала ногой в изящной туфельке красного цвета и сказала:

— Коммунальщики здесь старые тополя выкорчевали и вот насадили эту прелесть, — она показала рукой, где теперь растёт эта самая прелесть. — Сперва старики ворчали: тополя, мол, на комсомольских воскресниках закапывали, зачем красоту рушите без согласия широкой общественности. Потом вроде помирились. Ничего получилось, ладно.

Бык стоял напротив, уперев руки в бока и похотливо оглядывая женщин, проходящих мимо. Женщины ему нравились. Ему всё нравилось. День был тёплый, ясный. Не было суеты, присущей большому городу. Звенели трамваи, притормаживая на остановках, слюдянисто отблёскивали стёкла на пузатых витринах  магазинов…

…На другой стороне улицы была тень, густая и чёрная. Слегка пахло весенней прелью. Посреди тротуара вдруг возродился невесть откуда давешний пьяница, он разом прилип к Быку, скосоротился и прикрыл белёсые глаза, напрягая мысль. Спросил, растягивая слова:

— Ты, земеля, за кого голосовал? Да я и так догадываюсь — за Ельцина, потому как морду наел, спасу нет, как наел, тебя ведь легче перепрыгнуть, чем обойти. Забогател на наших невзгодах, рази не так, а?

Бык осторожно отодвинул согнутой рукой вялое тело и чихнул — от мужика тугой струёй исходил кислый запах застарелого перегара. “Давно водку хлещет”, — подумал Бык по-английски и тут же сторожко глянул на Пантеру, поскольку вспомнил о жестоком запрете даже думать на родном языке. Пантера этой оплошности напарника не заметил — он стоял рядом с Соней и улыбался вполне благодушно, ему было интересно наблюдать за тем, как соратник справится с нестандартной ситуацией. Мордобой исключался, оставалось лишь прибегнуть к слабому физическому воздействию.

— Меня, если хошь, тут кажный знает, — алкоголик величаво приосанился и постучал себя кулаком возле сердца. — Я Вася Хорошилов, ясненько тебе? Мне любой на похмелку десятку даст, ясненько, а? Я правым крайним был в “Буревестнике” и голы забивал только так.

Хорошилов слегка присел, отодвинулся на шаг и лягнул правой ногой, шелестя по асфальту развязанными шнурками: изобразил, значит, полную и безусловную победу родного “Буревестника”.

— Ширь-пыр, и два-ноль в кармане, усёк? — бывший футболист наморщился, вспоминая с натугой, с чего начался разговор. И опять плотно надвинулся на Быка. — Так ты за кого голосовал? За Ельцина, по глазам вижу. Значит, предал народные массы, как пить дать! А нам Пиночет нужен. Но Пиночета и прочих Муссолини в избирательных списках не было, потому, земеля, я и на участок не пошёл — какой резон одного козла на другого менять, усёк?

— Усёк! — мрачно ответил Бык и достал из кармана бумажник. — Сколько тебе надо на похмелку?