Бремя свободного человека и безответственность рабства
Год назад, 25 октября, ушел из жизни художник Виталий Карманов. Ушел, не дожив до своего 60-летия, которое отпраздновал бы 1 ноября. Год без него — год черной пустоты, которую ощущает каждый, кто с ним дружил, кто бывал на выставках его работ, всегда безумно живописных, интересных, спорных — точно отражающих его мятущуюся душу.
Об этой пустоте говорил так или иначе каждый, кто пришел на его, Виталия Карманова, выставку в гоголевском салоне “Художник”, которая составлена женой художника Тамарой. И дополненной ею выдержками из дневников художника, в которые он записывал свои порой мучительные размышления о жизни и творчестве.
“Наш Новокузнецк — страшная провинция и если я буду равняться на него, то обречен на мелкую провинциальность. Нужны огромные усилия души и тела, чтобы стать человеком и художником”.
“Главное — упорно и упрямо менять себя в лучшую сторону, надо ясно представить, какого же человека и художника я бы хотел из себя сделать”.
Про “страшную провинцию” звучит, наверное, обидно. Но серую лягушачью шкурку нашей провинциальности чувствует каждый, кто способен думать. Собственно, стремление преодолеть провинциальность, встать выше ее мелочной мешкотни — и есть, по большому счету, весь смысл проистекающей у нас художественной жизни. Если хотите, в этом состоит ментальность Новокузнецка.
Но хватит о “бое с тенью”, которая стоит за каждым из нас.
“Передо мной стоит серьезная задача — творчество. Эту задачу я должен выполнить. Между пониманием и результатом — жизнь и я, и ее надо пройти. Вот и цель моя. Дерзай!”
Он ставил задачи ценой в жизнь и можно, наверное, сказать, что заплатил ею за творчество.
Безусловно, выставка в Гоголевке вряд ли даст представление обо всем творчестве Виталия Карманова. Общая мысль: дать нечто мощное, чтоб проследить во времени, как развивалось творчество художника. Но даже в тех “почеркушечках”, которые, кроме всего прочего, тщательно перебрала и оформила Тамара Карманова, явственно видна его, Виты, живописная манера, — а он был живописцем от Бога, — темперамент, цвет, природу которого разве что вмешательством — свыше (для удобства изъяснения?) не объяснить.
Эти легкие — мгновенные — наброски на картонках в ладонь я видел в архиве. Но — смотри-ка! — как зазвучали они, будучи оформленными. Я уж не говорю о других картинах, немногие из которых были на выставках, а большая часть вообще из семейной коллекции и, значит, никем, кроме друзей, не видана.
К слову, пару работ — диптих — принес Борис Гилев: “Адам” и “Ева” написаны по его просьбе. Признаться, я впервые их увидел. Так что выставка стоит того, чтобы посмотреть ее без дежурной ссылки на “уважение памяти” художника. Особенно в преддверии, как обещают, большой (кабы не “грандиозной”) выставки Виталия Карманова в Художественном музее, открытие которой назначено на 20 ноября. Там обещают работы “эпохальные”, приобретенные музеем, что, по идее, должно гарантировать оправдание всех розданных и упомянутых мною эпитетов. Но мне — простите уж личный вкус — подчас больше нравились Виталины “печеночные” сиюминутные картинки, которые он выплескивал на полотно — как чистое проявление своего божественного живописного дара.
И вовсе не потому, что он был плохим мыслителем. Нет — напротив. Он мучительно переживал свою невостребованность. Или — точнее — несоответствие ощущаемого им явственно таланта на грани гениальности и непонимания его со стороны так называемой “массовой публики”. В получасовой ленте, смонтированной к вечеру памяти Сергеем Шакуро и Ольгой Козловой из студии “Хорошее кино” он сравнивает себя с сапожником, делающем шикарную обувь в городе… безногих. Парадоксально, но факт, и факт печальный.
Выступивший на вечере памяти художник Валерий Лукьянчиков сказал, что “Я чувствую, что его нет, но он есть”. Согласен. Я уже говорил, что после ухода Виты ощущение пустоты, огромной потери у меня постоянно, но, значит, что он жив, что он тревожит память, бередит сознание, он говорит со мной. И, повторяю, все (Руслан Высоцкий, Александр Суслов, Елена Башарина, Виталий Берзин, Александра Холодова, в студии которой он постигал азы живописи) так или иначе именно об этом говорили. “Он был органично свободным человеком”, — сказала в своем воспоминании киновед Любовь Самошкина. “Он всегда оставался самим собой”, — добавила искусствовед Лариса Данилова.
Сам Карманов с экрана говорил о “бремени свободы и безответственности рабства”: “Свободному приходится отвечать за то, что он делает”.
Он всегда отвечал за то, что делал, он был свободным. Может, поэтому его там не хватает именно сейчас.