Большое озеро
В Красноярском крае есть Большое озеро, оно действительно большое, более тридцати двух квадратных километров, площадь и село с одноименным названием. Племена, некогда здесь обитавшие, давали озеру красивые имена. Кыргызы называли озеро Тенгерикуль — ‘поднебесное’, хакасы — Тигирголь — ‘небесное’ и Улулгголь, что означает ‘большое’. В северной части озера на полуострове Стрелка проводились раскопки и было обнаружено древнее святилище:
Русские служилые люди, пришедшие сюда, стали именовать озеро Божьим и в самом селе освятили источник в честь целителя Пантелеймона. Современное название Большое озеро узаконили в 20-е годы прошлого века.
Дальние путешествия люблю с детства, уже в 13 лет ездила на свою прародину одна, на поезде и автобусом, с тремя пересадками в Абакане, Ужуре и Парной. В конце пути меня охватывало волнение от предстоящей встречи со своим Большим озером. Глядя в окно, я узнавала в лицо холмы, а само озеро казалось мне Большим: Бесконечно.
Здесь родился мой прадед Александр, прожил 105 лет, зачал 12 детей. Мою бабушку хотели сначала Ольгой назвать, а потом передумали, мол, имя — барское, так и было у них в семье две Марии. Когда на свет появилась я, их в живых осталось семеро: двое дедушек и пятеро бабушек, конечно, не все жили на Большом озере. Прадед на уговоры переехать к ним не поддавался, баню сам топил и готовил себе сам. Раз в неделю кто-нибудь из правнуков-тимуровцев приходил к нему навести порядок. В повинность входило мыть-скоблить деревянный пол и стол. Александр был молчун, крепок здоровьем, травы знал, в нем текла хакасская кровь. Своих двоюродных бабушек я помню лучше.Нюра
Весь палисадник бабы Нюры был засажен черной смородиной. Собирать ее было муторно: уродилась будто мне в наказание. Баба Нюра ставила под куст низенькую скамеечку, садилась и быстро, пригоршня за пригоршней, брала ягоду — чисто, без мусора. Меня к ней в помощницы подрядили, не особо спрашивая согласие. ‘Хоть бы слетелись большие птицы, — мечтала я, — и склевали эту чертову ягоду’. И пока сверстники купались на Круглом озере, я корпела:
Сколько помню, у бабы Нюры и зимой и летом поясница была укутана пуховой шалью, она переваливалась, как утка, всё ногами маялась, поэтому в избе пахло мятной змеиной мазью — не выветривалось. Руки белые сдобные, в ямочках, всегда чем-то заняты. Смоляные волосы она чесала частым гребнем, делала безукоризненный пробор, так что проглядывала тонюсенькая ниточка белой кожи. В концы косиц вплетала ситцевые тряпочки, потом их мудрено, в два витка, укладывала вокруг головы. Прятала прическу под цветастый платок и садилась прясть.
Деревянная прялка всегда стояла на видном месте. Облако шерсти по щепотке убывало, превращаясь в бесконечную нить, а колесо скрипело-шелестело, баюкало:
Они с дедом держали пасеку. Ароматный мед в сотах не переводился, поэтому им щедро делились со всей родней. Однажды я запивала его холодной водой, наелась до тошноты. Несколько лет ушло на то, чтобы забыть тот медовый роковой праздник.
Баба Нюра любила бруснику и грузди. Грибы солила отменно, они получались крепкими, ядреными, скрипучими. С первым снегом из Большого присылали бидончик, а в придачу трехлитровую банку ‘живой ягоды’. Разноцветная (от нежно-розового до бордо) тонкокожая брусника истекала соком, даже с сахаром каждая ягодка в отдельности сохраняла свой вкус: какая с горчинкой, какая кисло-сладкая. Все таежное добро хранилось в форточном холодильнике и едва доживало до новогодних праздников.
Шура
Дом тети Шуры стерегла маленькая Кукла. Как большинство дворняг, она была умной и добросердечной, попусту не тявкала, хотя кто-то из ее далеких предков числился в лайках, о чем свидетельствовали маска на морде и характерные для ее породы острые уши. Только вот ноги короткие. Ноги ее подвели, чтобы называться чистопородной! Изумляло то, что в каждый приезд она меня узнавала и как будто бы не старела. Это была первая собака, с которой мне пришлось водить дружбу.
В Большом озере я чаще всего жила у тети Шуры, хоть она мне приходилась бабушкой, я упорно звала ее тетей. Ей это нравилось, и она не возражала.
Шура была пышногрудой и статной, но весьма проворной, легкой на подъем: с делами управлялась играючи, чем бы ни занималась — стряпней или уборкой. В избе всегда было уютно и светло. Вытирая руки о передник, довольная Шура по-кошачьи щурилась и превращалась из Шуры в Муру. Со стены на нее весело смотрели такие же узкоглазые красавицы в голубых кимоно, танцующие на облаках, и драконы. А под картиной в углу стояла резная этажерка, на ней — шкатулка с драгоценностями: кисть смородины — брошка из потертого янтаря, бусы разного калибра и старые пуговицы. Круглый стол, застланный желтой плюшевой скатертью, стоял посередине комнаты, он был не обеденный, а гадальный. Иногда вечером тетя Шура брала колоду карт, поплевав на пальцы, привычно ловко их раскладывала, то веером, то крестом, и что-то все шептала: о дальней дороге, казенном доме и пустых хлопотах:
Шура жила с Шурой (они друг друга любили). В селе его звали Лысым, от кого-то слышала еще одно прозвище — Фантомас. Глаза его были бесцветны, как стекла, веки — без ресниц и блестящая розовая голова абсолютно правильной формы. Когда он говорил, я наблюдала движение мысли в многочисленных складках и морщинах, которые маска производила…
Гулять отпускали допоздна, не волнуясь, что кто-то обидит, меня дразнили городской, но острого языка побаивались и уважали, потому что я рассказывала всякие истории. Вечерами возле почты собиралась большеозерская молодежь, чтобы пойти в клуб на танцы. Но большей частью пребывали в безделье: травили анекдоты, лузгали семечки, а под свет луны ‘хорьковали’: ударные бригады устраивали набеги на соседские огороды. Однажды мне пришлось воровать огурцы у своей тети Шуры. Я каждый день поливала эти самые огурцы и могла их рвать без спроса, а тут угораздило. Лазейки в заборе не было, сноровки сигать через него — тоже, так что под забором осталась улика. Тетя Шура проглядела или сделала вид, что не заметила клочок юбки, но на следующий день гулять меня не пустила, а ту злополучную юбку пришлось спрятать подальше в маленький чемодан-‘балетку’.
Валентина
У Бабы Вали веселые зеленые глаза и русая коса. Она была моложе всех братьев и сестер, и ее звали Валентина-таежница. Из Большого озера она уехала давно, еще по молодости, и в Новокузнецке гостила редко. Помню однажды перед Новым годом привезла высоченную, под самый потолок, елку, сумку кедрового ореха, вареную лиственную смолу (не заграничную жевательную резинку из ларька). Светло-коричневые палочки были гладенькие и прохладные. Тоненькая оболочка с хрустом разламывалась, обнажая сердцевину, и появлялся мягкий однородный вкус, чуть оттененный хвоей. В конце концов, отдав свою древесную силу, она крошилась и рассыпалась:
Подаренные Валентиной лет тридцать назад большие золотистые шишки толстого стекла до сих пор хранятся вместе с другими елочными игрушками. Моя бабушка к приезду Вали накрывала праздничный стол, обязательно пекла большие пироги с картошкой и варила холодец. Из холодильника доставали запотевшую ‘Столичную’ и разливали в рюмки, Вале — обязательно в граненый стакан. После ужина с моим отцом садилась подымить (папа был всего на десяток лет ее моложе и не отказывался составить Валентине компанию). Незамужняя Валентина всегда ходила в брюках и курила ‘Беломорканал’, по-особому пережимая бумажный мундштук, чтобы не высыпался табак.
Невысокая, сухощавая, с жилистыми натруженными руками; когда по-родственному прижимала к себе, я обычно оказывалась подмышкой: там крепко пахло, и я в силу своей вольной натуры не терпела такой фамильярности — быстро выскальзывала.
Однажды зимой мы сами отправились к ней в гости в Бирикчюль.
Мне очень нравилось название, и пока ехали в поезде, я мысленно представляла тот самый Бирикчюль старым лешим, у которого вместо волос стружки-завитки. До ее дома шли дорогой мимо леспромхоза: стволы, лишенные веток, издали походили на коричневые карандаши, а запах свежей древесины, стоявший в морозном воздухе, будоражил и веселил:
Дядя Ваня
Когда я впервые увидела деда Ивана, про себя назвала его ‘Стенька Разин’.
Чернявый, широкоскулый степняк: не то калмык, не то башкир, в глазах огонь и разбойничья удаль. Дядя Ваня (дядя, потому что внуков еще не дождался, а дети приходились мне ровесниками) никого не боялся и не церемонился — мямлей не жаловал, на его вопросы надо было отвечать четко, без промедленья. Он даже клички своим собакам дал Муха и Шмель, чтоб приказы резвей выполняли.
Дядя Ваня чабанил, в сенях висели большие кованые ножницы. Однажды он взял меня на ферму, хитро подмигнув: ‘Айда в цирюльню!’
На окраине села в огромном деревянном сарае стоял невероятно кислый запах овчины. Овец стригли большими электрическими машинками, от них тянулись, собираясь гармошкой, многометровые провода, которые крепились к железной проволоке где-то под потолком. Эти орудия пыток оставляли кривые неровные следы на спинах и боках, иногда раня животных (болячки тотчас смазывали густой темно-коричневой жидкостью). Клоки шерсти падали рядом, обнажая дрожащие тела, которые на моих глазах становились вдвое тоньше. Тогда я с удивлением обнаружила: под шубами есть хвосты, эти самые хвосты только и оставались целыми после стрижки. Овечки блеяли и беспомощно жались друг к другу, как будто ожидали своей очереди на заклание…
Однажды дядя Ваня повез нас на Малое озеро на заимку. Семеро ребятишек уместились на телеге, я же с непривычки махом провалилась в ее нутро, так что коленки подлетели к подбородку.
«Как же мы доедем на этой колымаге? — под скрип деревянных колес моя мысль вздрагивала, подскакивая на кочке и проваливалась вместе с телом в очередной ухаб. — Может, побежать за телегой вслед?’
Мои родственники (а в нашей компании все состояли друг с другом в родстве), глядя на меня, только хихикали. Ребята рыбачили наравне с дядей Ваней и между делом следили за костром. Вышла уха наваристая, с дымком, и чай душистый, на травах. Мигом расхватали железные кружки, мне же достался обычный, причем единственный на всю нашу братию, стакан. От кипятка он лопнул, внезапно, сразу, и обварил колено. Я изо всех сил старалась не плакать, но под колготками рос-наливался водяной пузырь величиной с ладонь в память о рыбалке. Остаток своих каникул провела, делая в сельском медпункте перевязки:
Край озёр
Моя прародина — край озер: на Еловом я ни разу не была, говорят, там разводят маралов и угодья охраняются, есть озеро со смешным названием Простакишино, туда деревенские ходят по ягоды-грибы, озера Карасевое и Линево. Названия говорят сами за себя, а вот кто водится на Козявочных, можно только догадываться.
На Большом было принято рыбачить зимой, когда озеро покрывалось полуметровой толщей льда, ловили карасей, щук и красноперых окуней, не считая всякой рыбьей мелочи. Застывший ледяной изумруд был внутри живой, с пузырьками воздуха. Рыбаки в нем бурили лунки, укрывшись в домиках, сколоченных из фанеры. Кто оставался на ночь, устанавливал внутри буржуйку (в крыше ‘валенком’ торчала труба). Иногда случалось, что от налетевшего урагана оставленное без присмотра укрытие рушилось, и его обломки уносило по безупречно-гладкому льду к другому берегу:
Летом рыбачили на Малом озере, купаться же ходили только на Круглое. Два водоема между собой разделены каменной грядой и, что примечательно, уровень Круглого озера на 26 метров выше, чем Малого. В 1876 году (есть такой факт в биографии Круглого озера) кому-то пришло в голову спустить воду, даже принялись копать перешеек, но соединить озера так и не смогли. В результате этой авантюры получился небольшой водопад, которым можно любоваться только весной.
Озеро Круглое — идеальной формы: словно кем-то налито в чашу. Говорят, дна не достать, а то и вовсе — двойное дно, мол, водолазы пытались, да так и не донырнули, красноярские ученые дошли до отметки 48 метров.
Купание в Круглом становилось неким священным ритуалом, такой чистейшей воды я больше нигде не встречала. Я заплывала на середину озера, ложилась на спину, раскинув руки-ноги, и долго-долго, пока не закружится голова, смотрела в бездонное небо, представляя его перевернутым дном озера. Если сощурить глаза и глядеть на солнце сквозь мокрые ресницы, можно увидеть разноцветные осколки радуги:
К реальности возвращали родники, бьющие со дна. Стоило опустить ноги, и обжигал ледяной холод, успевай, греби во все лопатки, если же ногу сводила судорога, выручала булавка. Воспоминания детства колкие, как трава на Круглом, и ароматно-алые, как земляника на ее берегах: