Берлин капут!
Кто из солдат и офицеров даже в самые трудные бои под Москвой, Ленинградом и Сталинградом не мечтал дойти до Берлина! И вот заветная цель уже совсем близка. После возвращения нашей бригады из‑под Кольберга, где с помощью советских “катюш” Первой польской армии удалось сбросить фашистов в Балтийское море, мы начали тщательно готовиться к заключительной операции в этой войне. Каждый знал, что последний бой, он самый трудный.
За два дня перед наступлением нашего фронта проводилась разведка боем. Штрафные и стрелковые батальоны 14 и 15 апреля уточняли линию обороны противника. На рассвете 16-го началось наступление, плотность артиллерии и танков на направлении главных ударов была наивысшей. В этой операции участвовало 2,5 миллиона человек, более 42 тысяч орудий и минометов, 8300 самолетов.
Прошло уже около двух часов артподготовки, а мощный грохот и гул нарастали и нарастали. Мы заняли огневую позицию, расчехлили “катюши”, ввернули в реактивные снаряды взрыватели, командиры орудий сидели в кабинах с опущенными на ветровые стекла броневыми листами и ждали сигнала. Напряжение нарастало. Я волновался так, что нервная дрожь пробегала по всему телу. Наконец по телефону короткая команда: “Залп!” Окружающая плотная темнота разверзлась и осветилась пламенем огненных хвостов нескольких тысяч ракет. Оглушительный рев продолжался несколько секунд, и в одно мгновение все стихло. Только земля продолжала содрогаться в страшной агонии.
Потом в атаку пошли танки и пехота. В это время 143 мощных прожектора направили свои лучи в сторону противника, освещая путь советским войскам и ослепляя врага. Начали рваться снаряды и на нашей огневой. Было приказано немедленно отвести установки в укрытие. Прямое попадание разнесло металлические конструкции пускового устройства. Уцелевшие машины отогнали за развалины домов.
Кровопролитные бои развернулись на Зееловских высотах, нашпигованных дотами и дзотами противника. Это был мощный оборонительный рубеж на подступах к Берлину. До столицы Рейха оставалось всего 60 километров. Пятая армия, которую мы сопровождали и поддерживали огнем минометов, застопорилась. Под ураганным огнем фашистов пехота несла огромные потери, танки горели, как факелы, толстая броня Т-34 не выдерживала кумулятивного действия фауст-патронов. Ожесточенные бои по прорыву Одерского рубежа продолжались четверо суток.
Только 21 апреля Пятая армия в составе других армий Первого Белорусского фронта прорвала внутренний обвод обороны Берлина и вышла на его окраину. Начались уличные бои. Наша батарея оказалась в районе Силезского вокзала. Решающая атака была намечена на 1 мая, наш залп должен был быть ее началом. Но выставить установки открыто мы не могли, первый же фауст-патрон из ближайшего дома, где засели фашисты, сжег бы их. Решили действовать хитростью и установить снаряды в пустующем доме напротив. Таскать их в открытую не могли, улица простреливалась немецкими автоматчиками. Несколько смельчаков проползли в дом по-пластунски и начали перетягивать туда снаряды веревками. Чтобы фрицы ничего не обнаружили, мы, укрепив снаряды в окнах второго и третьего этажа, замаскировали их матрацами и сломанной мебелью. И вдруг 29 апреля фашисты из соседнего дома замахали белым флагом. Сдаются, решили мы. Офицер-парламентер вышел на середину улицы, к нему отправился наш старший лейтенант, немного владеющий немецким языком. “Сдаетесь?” — спросил он. “Найн! Найн! Ви сдаетесь!” — отчеканил молодой рыжий немецкий полковник. Наши прямо онемели. Перейдя на русский, старлей рассмеялся: “Ты что, фриц, одурел? Мы же Берлин берем!” — и, махнув рукой, двинулся к нашему укрытию. А разъяренный полковник вслед ему продолжал кричать: “Иван, сдавайся, сдавайся! Тебе скоро капут!”
Ночью мы закончили установку снарядов, перетащили их около трех десятков, подключили к ним электропроводку, вывели кабель к аккумулятору. Под утро, выбрав момент, замкнули цепь. Сначала загудел пламенем наш дом, потом со страшным грохотом взорвался противоположный. Залп был точный. Пехота тут же ринулась в атаку. Немцы были так ошеломлены, что даже не стреляли. Через несколько минут около двухсот человек вышли с поднятыми руками. “Вот и наш полковник, — показывая на бывшего парламентера, сказал старший лейтенант. — Ну и как, морда фашистская, наподдал тебе Иван?” — “Берлин капут!” — чуть слышно произнес офицер, от былой спеси не осталось и следа.
Когда рассеялся дым и улеглась пыль, мы перегнали свои боевые машины в самый центр Берлина, на Фридрихштрассе. Всей гвардейской братией двинулись к Рейхстагу. Там кишело, как в муравейнике. Солдаты и офицеры палили в воздух из оружия, обнимались, кричали, пили из фляжек за победу. По ступенькам мы поднялись внутрь этого громадного здания немецкого парламента. Кругом все горело, в едком дыму было трудно дышать, от раскаленных каменных стен шел жар. Нацарапав на колонне свои имена под чьей-то надписью “От Ленинграда до Берлина”, мы пошли в сторону Бранденбургских ворот, считающихся символом нации. Во время парадов, чеканя шаг, через эту триумфальную арку, увенчанную летящей квадригой с богиней Победы — Викторией, проходили отборные части “непобедимой” армии. Сейчас у богини была отбита голова, а пролеты между двенадцатью монолитными колоннами, по шесть с каждой стороны, заложены кирпичом. Нацисты и мысли не допускали, что под ними могут маршировать советские войска. Но не тут-то было. Один залп из орудия по центру и мощный удар Т-34 протаранили кирпичную кладку в одно мгновение. Благо я успел сделать памятный снимок трофейным “Кодаком”. Под крики “ура” через пробоину танки устремились к Рейхстагу, на котором уже развевалось Красное Знамя Победы. Я снова начал фотографировать, на память героям, которые, не щадя себя, дошли до Берлина, и в назидание тем, кто попытается еще раз прийти к нам с мечом.
